Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

малютка с глубоко рассеченной головой. У сарта, кажется, была рассечена рука. Окровавленный ребенок судорожно вздрогнул и кончился. Сарт дико-блуждающими, расширенными глазами бессмысленно смотрел то на меня, то на ребенка.

Не дай Бог никому пережить такого ужаса, который я пережил в эту минуту. Я чувствовал, что какие-то мурашки ползут у меня по спине и по щекам, и что-то сжимает мне горло, от чего я не могу ни говорить, ни дышать. Я много раз видел убитых и раненых; я видал раньше смерть, но такого ужаса, такой мерзости, такого позора воочию я еще не видал. Для меня это было ново.

Подошел дивизион, и мы пошли дальше. Везде трупы зарубленных или застреленных безоружных мужчин, женщин и детей. Пройдя с полверсты, мы увидели такую картину: под крутым отвесным берегом широкого сухого арыка лежит целый ворох женских и детских трупов; немного в стороне, лицом кверху и с раскинутыми руками, лежал труп, по-видимому, застреленной в грудь молодой красивой сартянки.

Какой ужас! Какой позор! Мы, русские воины, не найдя сколько-нибудь достойного противника, занимаемся зверским избиением женщин и детей!..

Через несколько времени подъехал Мих. Дмитриевич с конвоем. Как ни в чем не бывало, он начал в шутливом тоне сетовать на то, что сегодняшнее «дело» не выгорело, и утешать меня возможностью попасть в «настоящее». Я молчал. Нил, со сдвинутой на затылок шапкой, по обыкновению благодушно улыбался.

Скобелев уехал. Приехал Боголюбов и указал нам место бивуака. Я не выдержал и, обратившись к нему, по-французски, чтобы не поняли нижние чины, сказал: «Какой позор! Зачем вы делаете это!»

Боголюбов ответил мне приблизительно так: «Чего же мне делать? Генерал горячится, зарывается, никого и ничего не слушает».

Кто-то из подвернувшихся офицеров, не помню, кто именно, пояснил дальше: «Теперь у нас это дело самое обыкновенное; „сражение“ устроить не удалось; пышной реляции составить нельзя, ну и вымещаем, на ком не следует».

Скобелев, приказав сжечь Гур-Тюбе и угнать скот, сразу после этого направился с отрядом в сторону Нарына, где у зимовки Ульджибай собралась четырехтысячная, включая сарбазов-пехотинцев, армия Батыр-туры. «Здесь коканцы были подобранный народ, красиво обмундированный в красные куртки, вели себя очень стойко». В этот раз артиллерия не успевала добраться до места боя, поэтому Скобелев отдал приказ наступать, не дожидаясь ее. Российская казачья конница и в этот раз действовала решительно, быстро догнала противника и изрубила. «Неприятель был так расстроен, — писал Серебренников, — что даже не собирал своих убитых, телами которых была усеяна дорога от Ульджибая до Тода». Все встреченные по пути движения кишлаки предавались огню.

Две экспедиции Скобелева и Меллер-Закомельского завершили умиротворение населения Наманганского отдела и прекратили попытки кокандцев поднять местных жителей на новое восстание. Донесения, воспоминания и описания имперских историков не скрывают — даже подчеркивают — жесткость и жестокость, с которой действовали россияне. Вейнберг, который вместе со Скобелевым в июле 1875 года сопровождал Худаярхана из Коканда в Ходжент, писал спустя полтора года в письме петербургскому чиновнику: «По отъезде в прошедшем году, после первой половины похода генерал-губернатора, война была ведена с нашей стороны с крайней жестокостью, сотни и тысячи мирных жителей погибали в пламени своих жилищ; М. Д. Скобелев и барон Меллер-Закомельский, бессердечные эгоисты, не знали границ бесчеловечному обращению с народом». Ему вторил в своих воспоминаниях Наливкин: «Разнузданность нижних чинов никогда не доходила до такой степени, в которой она проявилась в Фергане после Кокандского похода, и большинство приписывало это Скобелеву, бесспорно проявившему в этом походе самое тлетворное влияние на воинскую доблесть и на нравственность не только нижних чинов, но даже и некоторых офицеров его отряда».

Наливкин имел в виду не только неоправданные убийства и разрушения, но и узаконенный грабеж, который генералы и высшие офицеры поощряли для укрепления духа российского солдата. Во время такого рода экспедиций повсеместной стала практика разграбления, что в официальных отчетах называлось «фуражировкой», т. е. изъятием продовольствия для армии, а неофициально — барантой[14]. Наливкин, участник Кокандского похода, так характеризовал ее:

Одной из главнейших отрицательных сторон войны несомненно является то обстоятельство, что война, выворачивая наизнанку весь кодекс этики культурной части человечества, не только допускает, но даже и санкционирует такие деяния, которые в обычное, так называемое «мирное» время, всеми считаются незаконными, позорными, преступными. К числу таких деяний принадлежит, между прочим, грабеж, насильственно, с оружием в руках, присвоение чужой собственности, деяние, получившее в нашем военном обиходе якобы облагороженные названия «реквизиций», «фуражировок» и пр., а у нас в Туркестане долгое время именовавшееся «барантой». На основании того, что мне пришлось лично видеть и пережить, а равно и того, что явствует даже из нашей официальной, казенной военной истории, во многом далекой от истины, я позволю себе утверждать, что все эти реквизиции и фуражировки, бесспорно развращающие войска, лишь в очень редких, исключительных случаях представляются действительно неизбежными и необходимыми. В громадном же большинстве случаев они являются <…> результатом той деморализации, той разнузданности в указанном отношении, которая всегда замечалась в конце каждой кампании.

Скобелеву нужны были быстрые и громкие победы для удовлетворения своих растущих амбиций, поэтому он не жалел себя и не считался с жертвами противника. Современники вспоминают его слова: «Мой принцип таков, что спокойствие в Азии находится в прямом отношении к массе вырезанных там людей». Однако было бы неправильно все сваливать на черты характера и интересы начальника Наманганского отдела и его заместителя. Жестокость была результатом тяжелой ситуации, в которой оказались россияне в Фергане осенью 1875 года. Если в августе и сентябре война напрямую мало затрагивала основную массу населения Ферганской долины и в основном проходила в виде сражений и стычек противостоящих вооруженных сил, то в октябре-ноябре характер боевых действий претерпел изменения. Сопротивление приобрело всеобщий, народный характер. Будучи небольшой группой, постоянно окруженной со всех сторон враждебным — открыто или скрыто — населением, российские военные, имея превосходство в вооружении и организации, выбрали тактику тотального запугивания, репрессий и зачисток не только тех, кто брал в руки оружие и открыто противостоял захватчикам, но и гражданского населения, в котором они видели моральную и социальную поддержку сопротивлению. Как позже писала газета «Голос», «конечно, воевать с ханами или эмирами легче, чем с народными страстями и фанатизированным мусульманским населением <…> Страсти населения всегда возбуждались, народ всегда фанатазировался, и это всегда продолжается до тех пор, пока народ не увидит, что он бит при всех встречах с русскими».

Эту новую тактику емко сформулировал полковник Пичугин в письме Скобелеву:

Как человек военный, т. е. человек, показывающий уже зачатки настоящего военного дарования, которому дай Бог впоследствии развиться, Вы должны понять, что <…>