Поворот на лето - Алексей Котейко

Запахи говорили ему, что он идёт через владения фермеров, такие же, как в детстве, когда родившиеся у пастушьей собаки щенки понятия не имели о существовании голода. Однако теперь всё это казалось обманом и, пожалуй, сейчас пёс сумел бы отчасти понять Черноглазого, рискнувшего покуситься на скот людей. Рыжий и сам начал задумчиво поглядывать на птичники и выгоны, на гуляющих по дворам кур и пасущихся овец.

Тот день выдался тёплым и почти безветренным. Шоссе, отвернув к югу, по большой дуге огибало обширную низменность, чтобы дальше к востоку вскарабкаться к седловине между холмами. Бродяга, стоя на бровке засаженного деревьями склона, прекрасно видел, как вдалеке ползут, поблёскивая на солнце, крохотные жучки-автомобили. Открывавшееся же прямо перед псом пространство походило на застывшие плавные волны большой реки. Тут располагалось сразу несколько деревень, и пятна зелени перемежались белизной цветов, в которой тонули черепичные крыши.

Рыжий решил двигаться напрямик, тем более что солнце уверенно показывало ему правильное направление. Пёс спустился к первой деревне, сунулся было на улочку в надежде отыскать что-нибудь из еды, но его спугнули взбеленившиеся сторожа, готовые своим лаем поставить на уши всех соседей. Бродяга заспешил дальше, однако и в следующей деревне наткнулся на похожий приём. Более того: здесь у маленького сельского кладбища, обнесённого невысоким – по пояс взрослому человеку – каменным заборчиком, пса встретила бродячая стая. Их было только четверо, но отощавший и ослабевший Рыжий побоялся принимать бой, поспешив убраться подальше.

Третья деревня, сама большая, широко раскинулась на нескольких невысоких холмах. Стоящие вразброс домики располагались в стороне от улицы, укутавшись в зелёные изгороди и цветочные клумбы. Позади каждого имелся огороженный двор – скорее для того, чтобы не выпустить живность, а не в качестве защиты от воров. Сразу за двором начинались сады, уже безо всяких заборов. Яблони, сливы, черешня, абрикосы стояли аккуратными рядами – невысокие, раскидистые, в пьянящем аромате цветов и трудолюбивом гуле шмелей и пчёл.

Рыжий почти миновал дальний край одного из таких садов, когда заметил человека. Пожилой мужчина, со спины напомнивший бродяге Стефана, медленно переходил от дерева к дереву, оглядывая их и что-то ласково бормоча. Чуть дрожащая рука поглаживала морщинистую кору, осторожно срывала повреждённые бутоны или, вытащив из кармана потёртых джинсов секатор, срезала мелкие засохшие веточки. Пёс перевёл взгляд правее: в одной из аллеек сада стояла скамейка, а на ней – корзинка.

От корзинки явственно пахло съестным.

Живот скрутило, и бродяга решился. Старик не выглядел опасным, у него не имелось ни ружья, ни даже крепкой палки или увесистого камня. Рыжий крадучись двинулся к скамейке, постепенно всё сильнее припадая к земле, пока брюхо не начало касаться невысокой травы. Садовод, поглощённый работой или же своими мыслями, и продолжавший разговаривать то ли с деревьями, то ли с самим собой, оставался развёрнут спиной к псу. Бродяга успешно миновал беспечного человека, встал передними лапами на скамейку и, сунув морду в корзинку, откинул в сторону чистую белую тряпицу, служившую вместо крышки.

Под ней обнаружились завёрнутые в газетный лист бутерброды и маленький металлический термос, у которого вместо потерявшейся наружной крышки-чашки была надета обычная эмалированная кружка. Рыжий ухватил зубами бумажный свёрток, потянул – и тут кружка, свалившись со своего места, предательски звякнула о бок термоса.

– Григорий! – старик обернулся неожиданно быстро, в каком-то страстном, долго сдерживаемом порыве. Пёс увидел блеснувшие безумной надеждой глаза, нерешительно расплывающийся в улыбке рот – и как эта не обозначившаяся до конца улыбка сменяется озадаченным выражением, а блеск в светло-серых глазах потухает, уступая место разочарованию.

– Григорий… – садовод растерянно огляделся по сторонам, будто пытаясь отыскать призрак того, кто давным-давно ушёл, оставив после себя лишь фотографию на стене в родительском доме и коробочку с орденом, которую прислали отцу и матери вместе с официальным письмом.

Старик тяжело привалился к сливовому деревцу и, прикрыв ладонью глаза, беззвучно затрясся. Рыжий уже чувствовал вкус спрятанных в свёртке бутербродов – домашний хлеб, масло и сыр, кусочки мяса и солёные помидоры – но что-то в человеке заставило пса разжать зубы. Рука садовода опустилась на рот, душа готовый вырваться горестный крик. Крик того, кто на секунду позволил себе поверить в невозможное. Плечи старика вздрагивали, по щекам на белые усы катились слёзы.

Бродяга сделал шаг назад от корзины и скамейки, а затем, сам не понимая почему, заскулил и пошёл вперёд, к человеку у дерева. Влажный чёрный нос ткнулся в безвольно повисшую ладонь. Дрожащие пальцы, ожив, легонько коснулись грязно-ржавой шерсти. Садовод гладил пса, а Рыжий, зажмурившись, впервые за пять долгих лет вспоминал, каково это – чувствовать прикосновение человеческой руки.

* * *

Родители Антона хотели приехать в Ключ на праздники, но в итоге смогли выкроить время только в начале июля. Знакомство их с Еленой прошло спокойно и гладко: ни мать, ни отца не интересовало происхождение невестки, зато оба с интересом слушали о сёстрах и братьях, об учёбе, попытках открыть своё дело, о случаях из ветеринарной практики – и, конечно, о том, как они с Антоном повстречались.

Проведя в столице все выходные и с сожалением прощаясь на вокзале, они лишь посетовали на то, что теперь дети будут жить далеко. Впрочем, может быть, на Новый год удастся приехать в Брод? Отец бывал там лет десять назад. Интересно, а есть ли на рынке в Старом Городе одна маленькая кофейня? Какой там варили кофе! Елене уже казалось, что она всю жизнь знает этих чуть грубоватых, но добродушных людей, а Антон, поглядывая на жену, только улыбался. Тем же вечером он предложил по пути на запад заехать к её родителям, погостить день-другой.

– Не стоит, – отказалась женщина.

– Неужели всё настолько сурово? – муж говорил шутливо, но в его иронии чувствовались горькие нотки. – Или ты до сих пор так ничего им и не рассказала? – он в наигранном трагизме широко раскрыл глаза. – Неужели то письмо так и осталось неотправленным?

– Конечно, нет! Я что же, зря старалась? – она говорила с улыбкой, но улыбка выдавала нерешительность.

Письмо домой Елена сочиняла несколько дней, переписывая отдельные абзацы на кусочках бумаги, так что к завершению этой непростой работы стало казаться, будто в квартире обитает безумный писатель, имеющий привычку повсюду разбрасывать черновики. Требовалось очень деликатно и в то же время предельно ясно объяснить, как так вышло, что за восемь месяцев у дочери появился не просто ухажёр, а муж, и почему до сих пор родители об этом ничего не знали. Тот факт, что дочь – самостоятельная