Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

Делясь своим опытом, составитель отчета писал, что вербовка представителей местного населения, особенно после поражения при Мукдене, была сопряжена со значительными трудностями, вызванными недоверием китайцев к русским, «потерей» ими «лица» в глазах цинских властей и нараставшим страхом репрессий со стороны потенциальных победителей – японцев. Поэтому Блонскому приходилось опираться на помощь своеобразных посредников, вроде купца Тифонтая или полковника Чжан Чжэнъюаня, о которых мы уже говорили.

«Главный контингент агентов составляли китайские солдаты, мелкие торговцы и простые деревенские жители, прельщаемые возможностью получать солидное вознаграждение, превышающее ежедневный заработок, – отмечал офицер. – Все эти агенты не имели представления о японской армии и способны были доставлять сведения, не имеющие никакой цены: «В деревне X – 100 человек солдат, в деревне Y – 50 конных» и т. д.; ввиду изложенного агентов приходилось подвергать специальной подготовке»[375].

Разработка ее методики явилась для русской военной разведки несомненным шагом вперед. По свидетельству Блонского, минимум обучения лазутчиков включал ознакомление со структурой японской армии, знаками отличия войск и спецификой надписей на форменных бланках. Особым «ноу-хау» штабс-капитана стала выдача агентам перед отправкой в тыл противника таблицы наименований японских частей и военных учреждений, которую следовало лишь заполнить, проставив в соответствующих графах их номера и названия мест дислокации[376].

Командирование агента имело целью выполнение конкретного задания: выяснение расположения частей, наблюдательных пунктов, складов, переправ и т. п. противника. Помимо этого он должен был замечать все связанное с военными мероприятиями японцев на маршруте следования. Срок исполнения задания варьировался от двух до четырех недель, причем каждый из информаторов снабжался крошечным по размерам удостоверением с указанием фамилии, времени выдачи и действия документа для беспрепятственного прохода через расположение русских войск[377].

Схема оплаты командировки подразумевала выдачу путевого пособия из расчета одного рубля в день, а также выплату «гонораров» за доставленные разведданные в суммах от 25 до 100 руб. Их конкретная величина зависела от степени важности, срочности и правдивости информации. Для верификации сведений Блонский требовал от агентов вещественных доказательств пребывания в заданном районе – каких-либо предметов: объявлений, конвертов, флажков, компонентов амуниции. Тем не менее, по его признанию, случаи подделки и обмана были нередки, поскольку, с одной стороны, возникли целые «обменные пункты» таких вещей, организованные самими китайцами, а с другой, – контрразведка противника создала сеть «бюро», которые фабриковали такие «доказательства» и разбрасывали их в своем тылу с целью дезинформации[378].

Дополнительные сложности для работы секретной агентуры, причем не только Блонского, создавались мерами, принятыми японцами для строгой проверки всех постоялых дворов и лиц, передвигавшихся по дорогам. Однако, пожалуй, наиболее действенными средствами явились строгий подворный учет на захваченной территории, а также консервация традиционных для Восточной Азии системы «круговой поруки» и института заложников.

Совершенствование агентурной разведки офицерами квартирмейстерской части трех формировавшихся маньчжурских армий не могло не встретить значительные трудности на своем пути. Главная из них состояла в замедленном темпе развертывания штабов, когда ситуация на фронте требовала решительного ускорения этого процесса. Характерно, что штабные управления 2-й и 3-й армий получили законченный вид только к середине марта 1905 г., то есть после всех важнейших сухопутных операций второго этапа войны[379].

В результате, как следует из дневников генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии М. В. Алексеева, изученных московским историком О. Р. Айрапетовым, служба штабных офицеров, не исключая сотрудников разведывательных отделений, продолжала, как и ранее, хотя, возможно, в меньшей степени по сравнению с начальным периодом страдать отсутствием единой системы действий и противоборством высоких протекций[380].

В доказательство сошлемся на отчет разведывательного отделения 3-й Маньчжурской армии, составители которого с горечью констатировали:

«Ни инструкций по организации разведки, ни руководителей и агентов, ни сведений, как поставлено дело сбора сведений о противнике и указаний, в каком направлении должен был работать вновь сформированный штаб, – дано не было»[381].

Кроме того, негативное влияние оказывала кадровая чехарда, вызванная поражениями на фронте и перманентными трансформациями структуры управления. Так, в 1-й армии начальника квартирмейстерской части генерал-майора В. Е. Флуга после Мукдена заменил все тот же В. И. Харкевич, причем первый был переведен на должность аналогичного уровня во 2-ю армию вместо генерал-майора Г. М. Шванка. И только генерал-майор М. В. Алексеев оставался на своем месте с декабря 1904 г. до окончания войны[382].

В наиболее детальном виде практика создания агентурной сети изложена составителями отчета о деятельности Управления генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, находившейся в тактическом резерве главнокомандующего. Район разведки охватывал для нее ближайший тыл 2-й и 4-й японских армий под командованием генералов Оку и Нодзу, а также территорию между г. Ляояном и р. Шахэ, где могли группироваться резервы маршала Оямы[383].

Любопытно, что содержание документа, посвященное деятельности разведывательного отделения, открывается психологической характеристикой восприятия дальневосточными народами россиян, которое оказывало воздействие на процессы вербовки агентов и выполнения ими заданий:

«Китаец, как и вообще всякий азиат, в сношениях с представителями белой расы смотрит на последних как на нечто неизмеримо низшее себя: он считает всякого европейца варваром, он готов завязать с ним торговые отношения, но ревниво оберегает свой внутренний мир. Китаец миролюбив настолько, что это миролюбие трудно отличить от трусости. При этом обидчив и за обиду готов жестоко отомстить, не брезгуя никакими средствами, в особенности, когда обида нанесена его семье. Китаец предупредителен и вежлив, но эта предупредительность и вежливость далека от сердечности; но в то же время мягкость и сердечность в обращении с ним может сделать из него преданного человека. Китаец мастерски скрывает свой настоящий образ мысли и в этом отношении при сношении с европейцами он придерживается афоризма: «Сердце – лед, а язык – мед». Это китайское изречение само по себе уже характеризует китайца. Китайцы обладают удивительным стремлением и способностью извлекать из всего доходы, а потому очень склонны к подкупам»[384].

Далее из специфики менталитета населения Маньчжурии выводились характерные черты лазучиков-китайцев: «хитрость, изворотливость, любознательность, наблюдательность, известная интеллигентность, нетребовательность к пище»[385]. Именно они позволяли разделить агентов на три категории в зависимости от мотивации: «добровольные, по принуждению или по ремеслу»[386].

Как следует из отчета, лазутчики высылались сериями по известным маршрутам с временным промежутком два-три дня. Каждый из них, как и у Блонского, должен был принести с собой вещественное доказательство посещения заданного пункта[387]. В дополнение к агентам-ходокам офицеры разведывательного отделения стремились использовать агентов-резидентов. К примеру, четверо постоянных лазутчиков были внедрены в состав обслуживающего персонала постоялых дворов на дороге Синминтин – Мукден с целью опроса проезжавших путников. Аналогичная схема применялась и для контрразведывательной деятельности в тылу 3-й армии[388].

Заметным нововведением