Поворот на лето - Алексей Котейко

в соседних кварталах машин захлёбывались сигнализациями. Елена заворожённо глядела вверх, где метрах в трёх над её головой в сторону реки, словно в замедленной съёмке, неслась туча пыли и подхваченного взрывной волной мусора.

Звук на несколько мгновений перестал существовать, разом и резко, как в выключенном радиоприёмнике. Потом радио включили снова, и над улицей, всё ещё затянутой пылью и дымом, начали раздаваться первые вопли боли и плач. Потянуло горелым, где-то совсем недалеко трещало пламя, яростно пожирая всё, что только могло гореть. Елена ошарашенно огляделась, но Рыжего нигде не было.

– Цезарь! Цезарь! – она крутила головой, пытаясь высмотреть пса. Затем на плохо слушающихся ногах проковыляла к лестнице, собираясь подняться – и почувствовала на щеке что-то мокрое. Коснулась пальцами, ощутив знакомую липкость, поднесла ладонь к глазам: на подушечках осталась кровь.

– Цезарь! – ещё раз в отчаянии позвала Елена, поворачиваясь на месте. Ей на секунду показалось, что в отдалении на речном берегу мелькнул медно-золотой лохматый силуэт, но глаза почему-то начали подводить, мир вдруг раздвоился. Держась рукой за стенку, женщина принялась тяжело подниматься вверх, на набережную. Здесь она ещё раз огляделась, выкликая пса, но уже понимая, что это бесполезно. Вокруг разверзся ад, и одинокий голос Елены потонул в сотнях других голосов.

В машине Антона не осталось ни одного целого стекла, но она, по крайней мере, стояла на колёсах. Несколько автомобилей ближе к эпицентру были опрокинуты, другие горели, и в отдалении уже заливались тревожные голоса пожарных сирен. Там и тут на асфальте лежали тела, похожие на небрежно разбросанные тряпичные куколки. Кто-то, плюнув на попытки уехать, торопливо разворачивался, собираясь вернуться домой. Пара машин, напротив, воспользовалась суматохой, чтобы проскочить КПП, и сейчас на полном ходу удалялась прочь от города. Из-за сложенного из мешков с песком бруствера по беглецам ударил тяжёлый пулемёт, один автомобиль тут же завилял по дороге, крутанулся волчком и врезался в отбойник. Второй прибавил газу и скрылся, несмотря на звучащие ему вслед очереди.

Елена провела возле КПП весь день и всю ночь. Город подсвечивали пожары, перестрелки не смолкали ни на минуту, то и дело слышались глухие взрывы. Женщина сидела в машине с разбитыми стёклами, зябко дрожа из-за подступавшего с реки тумана, и время от времени оглядывалась по сторонам, всё ещё надеясь на возвращение Цезаря.

Она даже решила было оставить автомобиль и проверить их квартиру – ведь потерявшийся пёс вполне мог вернуться туда – но позади дожидавшихся разрешение покинуть Брод уже появилось оцепление: четыре БМП перекрыли все улицы, сходящиеся к выезду из города. Только к полудню следующего дня перемазанная в грязи и копоти, ошарашенная всем увиденным и не до конца понимающая, где она и что делает, Елена прошла досмотр и покинула Брод. Покалеченный автомобиль тихонько покатил в сторону Горы.

* * *

Рыжий, напуганный взрывом на КПП, нёсся, не разбирая дороги, между стенкой набережной и рекой, царапая лапы о битое стекло и разбивая о камни. Почувствовав усталость, пёс начал сбавлять темп и перешёл на шаг, но тут где-то неподалёку на баррикадах рванула ручная граната, и Рыжий, задыхаясь, вывалив язык, помчался снова. Своё бегство он окончательно прекратил лишь миновав главный рынок Старого Города и мост, возле которого на днях расстреляли протестующую демонстрацию.

Здесь пёс некоторое время отдыхал, распластавшись на гальке и облизывая пораненные лапы. Затем по ближайшей лесенке поднялся от реки на набережную и огляделся. Когда они с хозяевами гуляли по этой длинной ленте каменных плит, пахнущих водой и тиной, тут всегда оказывалось много людей, но сегодня не было ни души.

Поток беженцев устремлялся по центральной улице, самой большой, выводящей прямо к шоссе из Брода и единственной, которую пока что наглухо не перекрыли баррикадами. В противоположном направлении толпы горожан, спасающихся от беспорядков – как происходящее продолжали называть в теленовостях – осаждали железнодорожный вокзал и главную автобусную станцию, либо на своих автомобилях стремились на запад.

Там, впрочем, тоже действовал контрольно-пропускной пункт, но вместо солдат с эмблемами центрального правительства им заправляли ополченцы-северяне, тщательно выискивавшие южан среди уезжающих. У КПП уже стояло несколько брошенных машин и во множестве валялись распотрошённые чемоданы, а чуть в стороне на зелени аккуратного газона лежали два неподвижных тела.

Разумеется, всего этого Рыжий не видел и не знал, но наступившее безлюдье настораживало, и пёс первым делом попытался отыскать дорогу домой. После недолгого рысканья по округе он обнаружил знакомую кондитерскую, в которой подавали любимый десерт Хозяйки, и потрусил на северо-восток, самым коротким путём к их квартире. Однако уже у первого перекрёстка по нему дали очередь из автомата, и Рыжий метнулся в арку ближайшего двора, прячась от обстрела. Выбравшись снова на улицу, он ещё раз попытал удачи чуть дальше, и ещё, и ещё, но выстрелы, взрывы, атаки и контратаки постоянно заставляли пса отступать.

Небольшие отряды людей, одетых в камуфляж или в гражданскую одежду с самодельными нашивками на рукавах, перебегали туда и сюда, прятались, выглядывали из-за угла, вели огонь, снова прятались, уносили раненых, требовали патроны и связь со штабом. Некоторые такие группы, как заметил Рыжий, успешнее всего сражались с витринами магазинов, вынося всё более-менее ценное. На одной из улиц, ближе к центру Брода, пёс увидел результаты подобного визита. Посмевший оказать сопротивление ювелир лежал на собственном пороге, подпирая боком разбитую стеклянную дверь и растерянно глядя невидящими глазами в высокое, бледно-голубое небо.

Только к вечеру утомлённый до крайности и сломленный неудачами пёс вернулся к реке и забился в сток ливневой канализации. Как и Елена, Рыжий всю ночь дрожал от холода из-за поднявшегося промозглого тумана, а наутро, покинув укрытие, вновь отправился в лабиринт городских улочек. Только теперь вместо хозяйской квартиры его единственной целью стали поиски хоть какой-нибудь еды.

В то же самое время Антон находился уже за городом, на левобережье. Таких, как он, явившихся по приказу, набралось около сотни, и всех их, не слушая вопросов и возражений, разом отправили вверх по крутым улочкам, прочь из города. У гидроинженера даже мелькнула мысль, не является ли происходящее западнёй, и не собираются ли их заключить в какой-нибудь наспех сооружённый концлагерь, или даже перестрелять где-нибудь в укромном уголке леса.

Однако это была вовсе не западня. Человек со знаками различия майора, эмблемой центрального правительства и второй, говорящей о принадлежности к частям ополчения местных южан, приступил к расспросам. Как зовут? Сколько лет? Национальность? Вероисповедание? Профессия? Семья? Где семья сейчас? Большинство новоприбывших, покидая палатку офицера, получали повязку с наспех намалёванной символикой ополченцев –