Поворот на лето - Алексей Котейко

– И что же мне делать? – Елена в отчаянной надежде смотрела на медика. Тот устало пожал плечами:

– Попробуйте отвезти его в Ключ. Может быть, там помогут. Всё-таки столица.

Они уехали в Ключ, и несколько месяцев Елена обходила больницу за больницей, оббивала пороги различных департаментов, комиссий, отделов и управлений. В глазах этой всегда спокойной женщины поселился вечный бесовский огонёк, словно она решила во что бы то ни стало вытрясти душу из всех и каждого, кто хоть как-то оказался причастен к нынешнему состоянию мужа.

Антон ходил, ел, пил – но не говорил. Взгляд его оставался отрешённым и неподвижным, направленным прямо перед собой. По ночам, засыпая, мужчина часто начинал поскуливать и норовил свернуться в клубок, с такой силой стискивая руками подтянутые к груди колени, что на коже оставались синяки. Елена обращалась к специалистам по психологии, сама принялась штудировать всё, что только попадалось ей в руки, надеясь отыскать ответ. Какую-то крупицу знания, какое-то мимолётное указание на путь к исцелению.

Иногда она подолгу сидела в кресле напротив мужа, безвольно откинувшегося на спинку дивана, и со слезами вглядывалась в безжизненные глаза. Ей казалось, что если бы муж заплакал или засмеялся, это могло сломать те невидимые заслоны, что возвёл его разум. Но Антон, похоже, разучился и плакать, и смеяться: когда на его руку однажды пролился горячий кофе, мужчина только вздрогнул, но и не подумал посмотреть на запястье, не выругался, не вскрикнул от боли.

Елена ухаживала за мужем, не желая слушать шёпотков о том, что это безнадёжно. Она включила в их быт маленькие ритуалы, вроде регулярного бритья – памятуя, как они шутливо спорили из-за щетины Антона, и как он любил саму процедуру. Горячая вода, чистое тёплое полотенце, старый станок, унаследованный ещё от деда – немецкий, трофейный. С той, прежней войны. Елена сумела снять небольшую квартирку в Ключе неподалёку от их прежнего дома, чуть ближе к крепости, и каждый день ходила с мужем гулять по тем местам, где они когда-то бывали до войны. Родители Антона несколько раз навещали их, но сын не узнавал стариков. Она даже заглянула однажды в собачий приют, намереваясь взять похожего на Цезаря щенка – но разрыдалась и ушла, не в силах заставить себя заместить ещё и эту потерю.

Наконец, когда мир понемногу начал приходить в норму, на дорогах не осталось мин и люди стали спокойнее воспринимать машины с номерами «с той стороны», она решилась поехать в Брод. Это случилось под Новый год, и хотя Елена не призналась бы даже самой себе – это была её последняя надежда разбудить Антона. Она чувствовала, что муж вот-вот уйдёт навсегда, что последняя искорка разума, ещё теплящаяся в любимом мужчине, скоро погаснет, и тело превратится в пустую оболочку, механического робота.

В прежней корпоративной квартире давно жили другие люди, однако они согласились пустить странных посетителей. Антон не узнал ни комнат, ни вида из окон, ни лестницы с чугунными перилами. Не вспомнил сквериков, рынка, любимой кондитерской Елены – та снова работала – набережной, трамваев и старых бастионов на высотах вокруг. Только на левобережье, когда они по круто карабкавшейся вверх улочке поднимались к одной из средневековых башен, мужчина вдруг забеспокоился и заупрямился, отказываясь идти дальше. Женщина попыталась настоять и муж жалобно, по-детски, вскрикнул.

Больше она не настаивала.

Последний майский день второго послевоенного года выдался жарким, будто лето нетерпеливо поторапливало весну. Рыжий кружил по усаженным липами тротуарам, высунув язык и мечтая найти воду, но нигде не было ни единой лужицы, и даже водоразборные колонки на перекрёстках стояли в окружении совершенно сухих каменных плит. Пёс пересёк маленькую круглую площадь с разворотным кольцом трамвая, свернул на ещё не исследованную улицу – и вдруг замер с поднятой в шаге передней лапой, навострив уши и жадно принюхиваясь.

Дом ничем не выделялся в ряду других, но и перед входной дверью, и перед надёжно запертыми воротами, набранными из мелких деревянных планок, отчётливо пахло Хозяйкой. Рыжий завертелся волчком, заскулил. Потом упёрся передними лапами в ворота и заскрёб по дереву, сдирая чешуйки старой зелёной краски. Сел на тротуаре, прислушался.

– Куда же вы теперь? – спрашивал незнакомый женский голос.

– Не знаю. Наверное, вернёмся в Ключ. Родителям Антона будет проще навещать его.

– А почему не к ним?

– Это маленькая деревня, на восток от столицы. В Ключе куда легче найти работу. Может быть, удастся снова открыть ветеринарный кабинет. Сейчас, конечно, вряд ли, но, надеюсь, через несколько лет. Жизнь налаживается, люди снова заводят собак и кошек.

– Приезжайте ко мне. Я всегда вам рада.

– Спасибо, Таня.

Рыжий разбежался и с лаем ударил в ворота. Створки заходили ходуном, из-за стены раздался тревожный женский вскрик:

– Что там такое?

Пёс ударился ещё раз, чувствуя, как эта попытка отзывается глухой болью в когда-то поломанных рёбрах. Во дворе раздались торопливые шаги, сбоку от ворот распахнулась калитка и из неё выглянула пожилая невысокая женщина, сжимавшая в руке кусок металлической арматуры. Таня не успела ни сказать что-нибудь, ни окрикнуть пса, ни замахнуться на него. Рыжий метнулся между ногами женщины и притолокой, протиснулся во двор.

Слева, метрах в трёх от ворот, стояла старенькая жёлтая малолитражка, сменившая в семье прежний серо-синий хетчбэк. Справа, на террасе, поднявшись со своего плетёного кресла, замерла Хозяйка. Одна каштановая прядь у неё, над самым лбом, стала белоснежной, глаза окружила сеточка морщин. Елена со страхом смотрела на ворвавшегося во двор бродячего пса – грязного, в комьях свалявшейся, давно не чёсаной, шерсти. А рядом… Рядом в таком же кресле сидел Хозяин. Тщательно выбритый, одетый в мягкие вельветовые брюки, рубашку и пиджак, с аккуратно повязанным галстуком. Антон смотрел в пространство перед собой, не замечая суеты вокруг.

– Елена, осторожно! – Таня бросилась следом за псом.

Рыжий в два прыжка оказался у террасы. Елена вскрикнула, когда пёс поднялся на задние лапы и положил передние ей на грудь. Мокрый язык вылизывал лицо женщины, и по двору неслось щенячье радостное поскуливание.

– Цезарь? – она неуверенно тронула лобастую голову. Умные карие глаза смотрели на человека. – Господи! Цезарь! – по щекам Елены побежали слёзы.

– Це-зарь? – отчётливо раздалось на террасе. Пёс развернулся. Елена, ноги которой вдруг стали ватными, упала в своё кресло, прикрывая ладонями рот и заворожённо глядя на мужа.

Голова Хозяина поворачивалась медленно, словно шея была давно не использовавшимся и основательно приржавевшим механизмом. Ещё медленнее двигались глаза, опускаясь вниз,