Поворот на лето - Алексей Котейко

Сам Антон после опроса получил назначение в инженерную часть и в компании солдата – то ли надзирателя, то ли провожатого – зашагал по лесной тропе к вершине хребта. После двух часов марша они перевалили за гребень и принялись спускаться по противоположному склону, потратив ещё около часа. Здесь базировались тыловые службы и формировалась инженерная рота, в которой вчерашнему специалисту по гидроэнергетике было присвоено звание лейтенанта. Опешивший Антон получил комплект обмундирования – офицеру не полагалось расхаживать в джинсах и свитере – а также набор заботливо размноженных на ксерокопии методичек по сооружению полевых и долговременных фортификаций.

Он хотел возразить, отказаться. Однако вспомнил о том, что его жена – северянка, а это в текущих обстоятельствах практически приравнивалось к сепаратизму, или даже государственной измене. Что Елена сейчас вместе с Рыжим уже должна была уехать из города, но от Брода до Горы всего ничего, и при желании добраться до родни «отказника» не составит особенного труда. Что, наконец, фактически у него в текущий момент нет ни работы, ни квартиры, ни машины, и даже если каким-то чудом удастся спуститься с лесных позиций обратно в город, его, скорее всего, арестует, либо попросту застрелит, первый же попавшийся патруль. Причём даже не важно, чей именно этот патруль будет.

Вечером Антон сидел на походной койке, отупевшим взглядом уставившись на лежащий на коленях автомат. Происходящее странным образом не желало укладываться в рамки разумной, логически объяснимой реальности. С одной стороны, он понимал, что это действительно происходит именно с ним, именно здесь и сейчас. Что стране, какую он знал ещё месяц назад, пришёл конец, поскольку вне зависимости от результата, эти люди с нашивками ополченцев той, другой, третьей или четвёртой стороны, не смогут и не захотят вернуться к прежнему положению вещей.

С другой стороны, всё случившееся казалось кошмаром, за которым сам Антон отстранённо и безучастно наблюдал со стороны. До лагеря за хребтом доходили новости о боях в Броде, об армейской колонне, которую закидали бутылками с зажигательной смесью и о взрыве на выезде из города. Гидроинженера при этом кольнуло недоброе предчувствие, однако он успокоил себя тем, что Елена уехала ещё ранним утром и к моменту взрыва должна была давным-давно находиться в Горе.

Следующие три года в полной мере показали ему, что реальность запросто способна потягаться с любым кошмаром. Людей не хватало, и инженерным частям вскоре пришлось участвовать в боях наравне с пехотинцами. Осень утонула в дождях и туманах, пришла зима – первая военная зима в Броде, голодная и страшная. Антон видел иногда в бинокль, как одичавшие собаки на улицах подбираются к трупам, но и подумать не мог, что его Цезарь может быть сейчас среди этих всеми забытых псов.

Весна вдохнула толику надежды в солдат всех воюющих армий, но надежда эта быстро истаяла, когда стало ясно, что скорого разрешения конфликта жать не стоит. Напротив, так легко раскачанный, маятник войны лишь набирал амплитуду. К лету в дело уже вмешались миротворцы, на вторую осень начались авиаудары, а к следующей зиме Антона перебросили от Брода на другой участок фронта.

Затем перевели ещё раз, и ещё, и ещё. Он окончательно потерялся среди просторов страны, которую когда-то считал своей и которая внезапно оказалась совершенно чужой. Тёплые глаза мужчины потускнели и застыли, и ямочки в уголках губ складывались теперь не в улыбку, а в скорбную гримасу.

* * *

Дорогой читатель!

Если ты скачал эту книгу с пиратского сайта и она тебе понравилась – не пожалей пару минут времени! Зайди на любой литпортал (мои книги доступны на всех из «большой пятёрки»), поставь лайк или напиши комментарий. Это бесценная поддержка произведений и мотивация для автора, которая не будет стоить тебе ни копейки.

Большое спасибо! =)

Глава 18. «Чёрная кошка»

Эта часть города застраивалась лет сто назад, и многие фасады ещё сохраняли явственный отпечаток модного тогда модерна. Широкие – в четыре полосы – улицы обсаживали молоденькими липами, позади которых шли приподнятые над уровнем мостовой тротуары. Здесь до сих пор уцелело прежнее булыжное мощение, и только пешеходную часть закатали в асфальт. Дома располагались с отступом друг от друга и когда-то в промежутках между ними возвышались высокие кирпичные стены – защита от любопытных глаз и воров.

Но кирпич со временем потрескался, а то и вовсе осыпался; некоторые стены теперь прямо с тротуара подпирали брёвна и железные балки. В образовавшихся проломах можно было увидеть лепившиеся по периметру дворов сарайчики и навесы с разнообразным хламом; террасы, на которых жильцы принимали гостей, читали или обедали в хорошую погоду; мирно ржавеющие под полуистлевшими тентами старые автомобили.

Время, казалось, остановилось, и кварталы на северо-востоке города продолжали жить в своей давно ушедшей, но такой уютной эпохе. Липы выросли, широко раскинув ветви и каждый год заполняя тихие сонные улицы своим медовым ароматом. Тут по-прежнему знали всех ближних и дальних соседей, и здоровались друг с другом при встрече. Тут не прижился – да и не мог прижиться – микроб зла, три года пожиравший страну. Тут не было ни нападений, ни баррикад, ни даже политических граффити. Вместо них одряхлевшие кирпичные заборы украшали изображения каких-то забавных монстров и странных, но вовсе не страшных фигур, о которых говорили, что это духи-хранители.

Впрочем, перемены, произошедшие в мире, всё-таки не могли не затронуть здешний заповедный уголок. Несколько семей уехали – требовалось помогать и ухаживать за оставшимися по ту сторону новых границ родственниками. Часть жильцов помоложе подалась в столичные города в поисках лучших перспектив, а то и в Европу. В некоторых домах на стенах, где среди фамильных фотографий особое место занимали снимки павших на полях сражений, добавились один, два или даже три новых портрета.

В этой части города всегда имелось в достатке небольших пансионов: многим семьям было не по карману самостоятельно поддерживать, ремонтировать и отапливать с размахом построенные дома. Некоторые такие заведения держались из поколения в поколение, иные меняли хозяев, по многу раз продавались и покупались, а иногда вовсе переезжали на соседнюю улицу или в другой квартал, открываясь там под прежним названием. Иногда пансион настолько «срастался» с каким-нибудь домом, что в обиходе его название заменяло собой официальный почтовый адрес – и даже почтальоны спокойно воспринимали на конвертах что-нибудь