Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Подразделение научной разведки министерства обороны (DSI) и спросил генерала Стронга, могу ли я ознакомиться с документами. Меня провели в комнату на Нортумберленд-авеню, где хранились все материалы о «драконах», сложенные в десятки пыльных томов. Невероятно, но ни МИ-5, ни МИ-6 не потрудились обработать что-либо из этого материала для собственного использования.

Мне потребовались месяцы, чтобы разобраться в документах «драконов», но вскоре стало очевидно, что значительное число немецких ученых получили задание работать над исследованиями технической разведки в лабораториях на окраинах Москвы, контролируемых КГБ. Я составил список конкретных ученых-«драконов», у которых хотел бы снова взять интервью. Первоначальные допросы в основном проводились обычными британскими или американскими военными, у которых не было научной подготовки или знаний в области сбора разведданных, и я был уверен, что смогу получить от них больше информации.

Я ездил в Германию в 1957 году и был встречен старшим представителем МИ-5 в Германии Петером Домейзеном, который организовал помещения для интервью в штаб-квартирах британской военной разведки в Ганновере и Мюнхене Гладбах. Большинство офицеров разведки любили Германию в 1950-х годах. Это была линия фронта, и действовать было свободно и просто. Но Домейзен был подавлен растущей напряженностью в Берлине и был убежден, что пройдет совсем немного времени, прежде чем русские предпримут еще одну попытку поглотить западный сектор.

Интервью были трудными и угнетающими. Многие ученые отчаянно пытались снискать расположение Великобритании и Америки. Я очень внимательно следил за техническими вопросами, поскольку высказанные ими мнения настолько явно соответствовали тому, что, по их мнению, я хотел услышать. Они, несомненно, страдали во время своего заключения в Москве, и многие из их друзей погибли. Но было невозможно не помнить, на чьей стороне они работали во время войны.

Одним из первых ученых, у которых я брал интервью, был человек, разработавший «Штуковину», которую американцы нашли в 1950 году внутри Большой печати за столом американского посла в их посольстве в Москве. Было приятно услышать, как он подтвердил, что устройство сработало именно так, как я предсказывал в тот воскресный день в моей хижине Маркони Ниссен. Но когда я допрашивал его, я снова почувствовал тревогу, охватившую МИ-5 в 1950 году, когда мы поняли, что КГБ уже внедряет в Британии нечто, что едва находилось на стадии исследования.

В начале 1958 года я отправил свой документ об ученых-«драконах» в МИ-6 на утверждение. Брундретт настоятельно посоветовал мне сделать это, потому что заявка на ресурсы имела бы гораздо больший вес, если бы исходила от обеих служб. Когда документ был подписан, он был передан на рассмотрение Комитета по политике в области оборонных исследований (DRPC), председателем которого был Брандретт. Документ вызвал всеобщий ужас в DRPC. Никогда прежде заигрывания КГБ с Западом не были так четко задокументированы. Я мог бы доказать, что КГБ получил области значительного технического превосходства благодаря усилиям ученых-«драконов», особенно в области электроники и устройств наблюдения, включая использование инфракрасных систем, которые поставили их на командное положение с конца 1940-х годов.

Во многом благодаря дальновидности Брундретта технические исследования уже велись в рамках его собственного специального комитета, членом которого я был с 1949 года. Но нам нужно было формализовать и расширить эту программу исследований, привлекая больше персонала и ресурсов. Я представил еще один совместный документ МИ-5/МИ-6, который стал известен как «Технический документ» (именно так его называл КГБ), описывающий, какого прогресса необходимо достичь, и делающий гораздо больший акцент на передовой электронике. В результате публикации результатов интервью с «драконами» и «Технического комитета» для разведывательных служб в целом, но особенно для МИ-5, был придан гораздо более высокий приоритет в рамках политики оборонных исследований. К сожалению, DRPC по-прежнему накладывает вето на идею выделения специальных ресурсов разведывательным службам, надеясь восполнить пробел, включив наши требования в существующие программы оборонных исследований. Мне все еще приходилось действовать с опаской, но по крайней мере климат менялся.

В 1958 году, когда рассматривался «Технический документ», Холлис познакомил меня с человеком, который сделал больше, чем кто-либо другой, для обеспечения модернизации МИ-5, Виктором Ротшильдом. Ротшильд работал в МИ-5 во время войны и поддерживал тесные дружеские отношения со многими старшими офицерами, но особенно с Диком Уайтом. В то время когда я встретил его, Ротшильд был главой отдела исследований нефтяной корпорации «Шелл», контролируя более тридцати лабораторий по всему миру. Холлис рассказал ему о моем назначении научным сотрудником МИ-5, и Ротшильд выразил заинтересованность во встрече со мной. Он пригласил меня на ужин в свою элегантную лондонскую квартиру на Сент-Джеймс-Плейс.

Сомневаюсь, что когда-либо встречал человека, который произвел бы на меня такое сильное впечатление, как Виктор Ротшильд. Он блестящий ученый, член Королевского общества, специалист в области ботаники и зоологии и увлекающийся структурой сперматозоидов. Но он был намного, намного больше, чем ученый. О его контактах в политике, разведке, банковском деле, на государственной службе и за рубежом ходят легенды. В безупречном одеянии британского истеблишмента найдется немного ниток, которые в тот или иной момент не прошли бы через игольное ушко Ротшильдов.

Ротшильд был очарован моими планами научной модернизации МИ-5 и высказал мне множество собственных предложений. Вскоре я понял, что он обладал огромным аппетитом к сплетням и интригам тайного мира, и вскоре мы уже обменивались историями о некоторых наиболее странных коллегах, которых он помнил по войне. Мы проговорили до поздней ночи, и я ушел, впервые почувствовав, что при его поддержке возможны великие достижения.

Ротшильд предложил предоставить в распоряжение МИ-5 некоторые из своих лабораторий Shell и начал работу над различными техническими разработками, включая специальную смазку, которая защитила бы оборудование, если бы оно находилось под землей в течение длительного времени. Была разработана смазка, и МИ-5 и МИ-6 широко использовали ее. Ротшильд также предложил мне обратиться за ресурсами к сэру Уильяму Куку, тогдашнему заместителю главы Исследовательского учреждения по атомному оружию (AWRE). Я хорошо знал Кука, но Ротшильд был моим близким другом, и его своевременное лоббирование значительно облегчило мой визит.

Кук внимательно слушал, когда я излагал свои требования. Суть моего подхода к контрразведке заключалась в разработке технических способов атаки на советские шпионские коммуникации. Связь — единственное уязвимое место в прикрытии агента, потому что он должен отправлять и получать сообщения своему контролеру и от него. Я объяснил Куку, что благодаря операции «Стропила» уже предоставил нам самое ценное оружие из всех — доступ к русской радиосвязи, — но что нам срочно нужны новые методы, чтобы атаковать и их физические методы связи, такие как секретное письмо, микроточки и безличная переписка. Прогресс в этих вопросах