Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Когда жили в Борисоглебске, она писала только Коле. Адреса Сережи и старшего — Шурика — у нее не было, и она не знала, где они и что с ними. Но, рассказывая в письме к Коле о своем житье-бытье, мать всегда вспоминала Шурика, и, бывало, непрошеная слеза скатывалась по щеке и попадала на бумагу, буквы расплывались и делались неразборчивыми.

Федосия Осиповна и сейчас до мелочей помнит все, что произошло у них в тот день в Борисоглебске. Они с Марией были дома. Наверное, работники Всесоюзного радио специально выбирали для этих своих передач такое время, когда их услышат многие. Была суббота, уже стемнело, настал час, к которому даже очень занятые люди возвращаются домой. Федосия Осиповна вскипятила чай и ждала, когда доварится картошка — обычный их ужин. По радио передавали письма с фронта. Федосия Осиповна слушала не очень внимательно, и до ее сознания не сразу дошли слова диктора:

— Передаем письмо майора Головачева к родным.

«Дорогая мама Федосия Осиповна, сестры Варя и Маня, жена Нина и сыночек Вовочка! К вам обращается ваш сын и брат, муж и отец Александр Алексеевич Головачев».

Федосия Осиповна с недоумением посмотрела на репродуктор.

— «Может быть, мне повезет и вы услышите эту передачу. А если кто из знакомых услышит, то передаст вам все, что я скажу. Я жив и здоров, недавно был в Любохне...»

— Маня, — позвала Федосия Осиповна. — Шура, наш Шура по радио выступает.

Выступал не сам Головачев. Диктор читал его письмо. Они слушали, затаив дыхание. Александр сообщал о своем пребывании в Любохне, оккупированной фашистами, о том, в каком положении оказались советские люди.

— «Очень хорошо, что вам удалось выехать из Любохны. Неизвестно, как бы обернулась к вам судьба. Но те, что остались, в этих ужасных условиях живут и борются. В первых боях меня ранило, но сейчас снова в строю. Наши войска наступают, и я тоже вношу свой посильный вклад. Фашисты уже узнали силу наших ударов под Москвой. Драпали так, что всю технику побросали. Не волнуйтесь и не падайте духом. Мы выполним свой долг. Скоро настанет час окончательной расплаты с гитлеровской нечистью».

Александр сообщил номер своей полевой почты. А мать и дочь до того были взволнованы неожиданной радостью, что забыли записать его и потом никак не могли вспомнить. Пришлось им писать в Москву, в радиоцентр, чтобы прислали адрес.

Ответное письмо от Александра пришло быстро. Он рассказывал, как выходил из окружения:

«Истекая кровью, с разбитой головой, теряя сознание, под градом пуль, захлебываясь в грязи, полз я. С осколком мины в ноге прошел от Харькова до Брянска. Пробирались мы, питаясь корнями трав и листьями. Наконец добрались до Бежиц. В Любохне я скрывался у Симкиной, Головешкиной, Чуковых, Душиных, Клячиных, в лесах и лугах. Теперь снова воюю... Я был очень рад, что вы ушли из дома — из Любохны. Наш дом не совсем разрушен, но сада нет — ничего нет. Мама, каким я пришел в Любохну, тебе расскажут. Скажу только: не герой. Будем живы — разберемся».

Как кошмар вспоминает Федосия Осиповна то время, когда ей с Маней пришлось эвакуироваться из Борисоглебска дальше на восток. Очень трудно было в вагоне с питанием. Мать жила тем, что удавалось раздобыть дочери. В Троицке они провели несколько дней на улице, под открытым небом, вместе со многими такими же в то время бездомными. Она и сейчас не представляет себе, как в те тяжкие дни находила силы, чтобы еще поддерживать окружающих, успокаивать их, говоря, что все наши лишения пройдут с войной, что сейчас главное — помогать фронту, чтобы приблизить победу. И она помогала. Ходила в госпиталь, стирала и штопала белье, даже ухаживала за ранеными. Многие бойцы знали бабушку Феню, многих она провожала после выздоровления на фронт, как родных сыновей.

Из Троицка они поехали дальше, в Кустанайскую область. Может быть, эти дни, дни скитания в поисках хоть какого-нибудь угла для жилья, и были для них с младшей дочерью самыми тяжелыми. В дырявой, вконец избитой обуви, без документов, которые сгорели при бомбежке, они страдали от холода, от неустроенности. Но Федосия Осиповна считает, что судьба улыбнулась им и тогда. Когда они уже было совсем отчаялись, за ними неожиданно приехала Варя.

— Все же, видно, есть справедливость на свете, — говорила радостная Федосия Осиповна, обнимая и целуя дочь.

Варя рассказала, что из Подольска она вместе с заводом эвакуировалась в Верхнюю Салду, а оттуда ее перевели в Свердловск работать инструктором обкома партии.

— Как же ты нашла нас в такой сутолоке? — спрашивала мать.

— Писала Ане Минякиной в Рязань, — отвечала дочь. — Она подсказала мне ваш путь. Собирайте свои вещички. Будем жить вместе в Свердловске.

Так они переехали на Средний Урал. Именно в те дни от брата Александра пришло для Вари письмо, в котором он сообщал, что его жена Нина и два сына — Вова и Юра эвакуировались из Алексеевки в Челябинскую область. Вскоре выяснилось, что Нина с ребятами живет в деревне Ашап Пермской области. За семьей брата из Свердловска выехала Мария.

Теперь они все соединились. Варвара и Мария работали в обкоме партии, а жена брата Нина и бабушка Феня занимались с малышами. Вовочке шел пятый год, а Юрочке почти полтора годика. Они были крепкими и здоровыми, веселыми и озорными. Взрослые члены семьи делали все возможное, чтобы не омрачалось их детство. Для Федосии Осиповны они стали отрадой.

В первые же дни после своего переезда в Свердловск в конце 1942 года, еще до того как она нашла мать и Маню, Варя получила письмо от брата Александра. Федосия Осиповна пододвигает к себе постоянно лежащую на тумбочке стопку конвертов и достает это письмо. Они с Ниной часто перечитывают его. Вовка внимательно слушает. Вот что писал Шурик:

«Здравствуй, Варя!

Получил твое письмо, а от мамы и Марии ничего не получил, хотя послал им два письма. Там ли они, куда я писал? Из Алексеевки уже полтора месяца ничего не получаю. Что там, не знаю. Успели ли выехать? Получил письмо от Николая и утерял его, так что сейчас его адреса не имею. А хотелось бы ему написать.

Про себя что я могу сообщить? Командую. Нас бьют, но теперь больше мы лупим