Эпоха последних батыров - Радик Темиргалиев

с досадой констатировали российские пограничные чиновники. Большая часть батыров и биев в этот момент склонилась на сторону батыра Малайсары, у которого была заготовлена своя тактика предстоящих переговоров. Как можно понять из анализа последующего развития ситуации, Малайсары предложил не выполнять всех условий Галдан‑Церена, а найти компромисс и вызвался (либо был выдвинут) выполнить эту миссию. Согласно народным источникам, мать этого батыра была джунгаркой. Может быть, именно наличие ойратских родственников позволяло Малай-сары надеяться на успешный исход переговоров.

Как бы то ни было, Джанибек проиграл в борьбе за влияние, и вскоре почти все чингизиды перешли в стан «патриотической партии». Так, осенью 1741 г., после своего явно антиджунгарского выступления на курултае, Барак‑султан занял противоположную позицию и стал сторонником заключения мира с джунгарами. Такая же трансформация произошла и во взглядах султана Батыра. Об этом весной 1742 г. Гок сообщал следующие сведения: «Показанное к России доброе намерение и ревность он, Батыр-салтан, имел, пока у него с Абулхаиром ссора не учинилась… А потом он, Батыр-салтан… такие поступки переменил и стал показывать охоту к подданству зюнгорскому владельцу и хотел туда отправить сына своего». Очень долго раздумывал хан Абулмамбет, но и он был вынужден выразить согласие с доводами сторонников мирных переговоров и изъявить желание предоставить своего сына в качестве аманата.

Комментируя эти процессы, В. А. Моисеев пишет: «Под воздействием ряда причин, прежде всего стремления добиться с помощью Галдан-Цэрена разрешения своих личных интересов, произошли значительные перемены в умонастроении влиятельных казахских владетелей». Однако подобные выводы не согласуются с данными источников. Автор этих строк менее всего склонен идеализировать казахских правителей, но даже самый критичный подход к оценке фактов говорит о том, что не личными, а именно народными интересами было вызвано решение продолжать переговоры с джунгарами. При таких обстоятельствах осенью 1742 г. к Галдан‑Церену из Среднего жуза было направлено казахское посольство из двухсот человек во главе с батыром Малайсары.

Именно по этой причине церемония принесения присяги в Орской крепости оказалась самой малоудачной за истекший период казахско‑русских отношений. В глазах представителей российских властей сумел значительно укрепить свои позиции лишь Джанибек, показавший, что имеет в степи куда большее значение, нежели хан Абулхаир. Батыр вновь был осыпан подарками и удостоен звания тархана. Этот древний тюрко‑монгольский титул изначально присваивался лицам, освобожденным от всяких налогов и повинностей, и обязывал только к несению военной службы. В Казахском ханстве степняки почти никогда не платили налогов, поэтому (в отличие от башкир, где термин «тархан» использовался в первоначальном значении) у казахов особой надобности в подобном титуле не было.

Но неожиданно звание «тархан» приобрело серьезное значение, оно стало пониматься практически как «хан из черной кости».

Н. П. Рычков писал, что тарханы «в народе ежели не превосходят, то верно не уступают они силе ханской». Кроме того, звание это было наследным. Джанибек теперь в официальных бумагах стал именоваться даже не просто тарханом, а Первым тарханом. Осыпанный почестями, он вновь принес клятву твердо стоять против всех врагов ее императорского величества. Сам И. И. Неплюев, комментируя это обстоятельство, сообщал, что необходимо «для баланца между всеми в надлежащей консидерации содержать… Джанбек-тархана, которого я, в бытность мою при Орске, нарочно тарханом определил, усмотря, что он в народе самих ханов и салтанов не меньши силен и почтен».

В отличие от Джанибека Абулхаир не смог найти общего языка с И. И. Неплюевым. Нервозная обстановка, связанная с враждебным отношением казахов к своему хану, дала себя знать в ходе личных встреч Абулхаира и начальника Оренбургской комиссии. Хан обвинял в различных грехах Абулмамбета, Барака и Батыра, просил для себя российских войск, но понимания не встретил. Кроме того, Абул-хаиру было не разрешено переменить аманата. Хан хотел сменить своего сына Кожахмета на другого сына, Чингиза, но последний был рожден от калмыцкой токал, что и стало причиной отказа.

После этого хан вспылил. П. И. Рычков пишет: «Абулхаир-хан столь озлобился, что с сердца не хотел более у тайнаго советника сидеть, и, встав со стула, не спросясь, пошел, выговоря притом, что он не из-под сабли, но из воли своей в подданство Ея Императорскаго Величества вступил, и по многим затруднениям едва успокоился, и остался на том, чтоб тайному советнику о сем его, ханском, требовании писать до двору Ея Императорскаго Величества, а ему, хану, на то резолюции ожидать».

Этот случай привел к тому, что Абулхаир затаил злобу на И. Не-плюева и по возвращении в степь перешел на сторону своих недавних противников. Следует отметить, что тем самым, вероятно, Абулхаир смог сохранить свою власть.

Гораздо больший интерес представляли в этот период события, разворачивающиеся вокруг казахского посольства, которое в октябре 1742 г. прибыло в Джунгарию. Как оказалось, из всех заявленных требований казахи соглашались выполнить только одно и то не полностью. Казахское посольство во главе с Малайсары привезло лишь трех аманатов: брата Нияз‑батыра и сыновей Абулмамбет‑хана и Даулет‑бая. Помимо этого, в перспективе казахский посол обещал выдать Карасакала, уже переставшего донимать джунгарские улусы своими набегами.

Естественно, что такая позиция, представленная побежденной в прошедшей войне стороной, не могла не вызвать раздражения джунгарского хунтайджи. В ответ на свои претензии о количестве привезенных казахами аманатов Галдан-Церен, согласно сведениям капитана А. И. Яковлева, получил неожиданно дерзкий ответ от батыра Малайсары, заявившего, что «у нас и в Россию со всех родов в аманаты не требуют, а ты де хочешь быть больше Великороссийского государства».

Никто не знает: оценивал заранее в должной степени батыр Ма-лайсары последствия своего рискованного поведения либо это была просто эмоциональная реакция, вызванная грубым напором джунгарского хунтайджи. Известно лишь то, что Галдан‑Церен в результате подобного разговора на повышенных тонах сменил гнев на милость и выразил свое согласие на условия заключения мирного договора, предложенные казахской стороной.

Галдан-Церен был умным правителем и понимал, что союз с казахами гораздо важнее, нежели маловероятная перспектива приведения казахов в подданство. В последнем случае война была бы продолжена, и даже разрозненные и малочисленные казахские отряды способны были причинить множество хлопот Джунгарии. На каждую войну с казахами джунгарам приходилось перебрасывать с цинского фронта несколько туменов бойцов, а распыление сил приводило к поражениям на двух направлениях. Ведь все джунгарские кампании против казахов, несмотря на отдельные внушительные успехи, в конечном счете приводили к серьезным потерям. П. И. Рычков справедливо отмечал: «И хотя зюнгорской владелец прежде российскаго их подданства многажды покушался обе оные орды (имеются в виду Средний и Младший жузы. — Р. Т.) себе покорить, но того учинить не мог, ибо