Эпоха последних батыров - Радик Темиргалиев

свой улус, Джанибек обратился к Кабанбай‑батыру, Казыбек‑бию, Карасакал‑батыру с призывом начать войну против Джунгарии. В послании говорилось, что «Джаныбек… намерен ныне прикочевать с своим вой ском к их улусам в близость и ежель де на зенгорские калмыки пойдут войс ка с одну сторону российское, а с другую Абдулкаримбек то с третью сторону и ему Джаныбек своими и сих карасакаловы вой ски иттить для разорения зенгорских калмык». Такое же письмо было направлено и российским властям и, вероятно, упомянутому в письме кокандскому правителю Абд ал‑Карим‑беку.

Однако в планы российских властей война с Джунгарией не входила, а практически все известные казахские батыры и бии за исключением Карасакала ждали назад посольство Малайсары, которое вернулось весной 1743 г. в сопровождении султана Аблая.

Совпадение во времени деятельности двух посольств: казахского и российского — даст повод историкам впоследствии разделиться на несколько лагерей по вопросу освобождения знатного пленника. Так, Н. Г. Аполлова писала, что «претензии джунгарских правителей на власть в Старшем жузе были значительно нейтрализованы уже в 1743 г. направленным из России посольством К. Миллера.

Ему удалось освободить из джунгарского плена султана Среднего жуза Аблая и дать понять, что значительная часть Казахстана уже находится под протекторатом России, а потому необходимо прекратить все «непристойные требования» и военные вторжения».

Присоединяясь к этому мнению, В. Я. Басин утверждал, что «можно с уверенностью сказать, что в освобождении Аблая из джунгарского плена большая роль принадлежала российской администрации. Но было бы наивным полагать, что это было сделано из альтруистических побуждений. Российское правительство рассчитывало использовать освобождение Аблая для упрочения своих позиций в Казахстане».

Впервые в спор с этим долго и безоговорочно господствовавшим в советской исторической науке мнением вступил автор книги «Джунгарское ханство и казахи» В. А. Моисеев, который заявил: «Имеющиеся в нашем распоряжении факты свидетельствуют, что подобная оценка итогов посольства явно не соответствует действительности, тем более, что К. Миллер не был даже пропущен в ургу. О Старшем жузе в письме начальника Оренбургской комиссии И. И. Неплюева Гадан-Цэрену и в инструкции К. Миллеру не говорится ни слова. Русское правительство и Оренбургская администрация фактически давно уже не оспаривали сюзеренитет джунгарских ханов над Старшим жузом. Возвращение из плена Аблая на наш взгляд, произошло вследствие не только дипломатического давления, сколько явилось результатом новой тактики джунгарского правительства в отношении казаха Среднего и Младшего жузов, стремившегося «добрым» отношением привлечь казахских владетелей на свою сторону в борьбе с усиливавшимся кокандским бекством и возникновением напряженности в отношении с Россией».

В свою очередь, К. Абуев, в целом присоединяясь к мнению В. А. Моисеева, в то же время пишет: «Вполне возможно, что личные качества Абылая действительно произвели впечатление на Галдана-Цэрена и способствовали сохранению жизни султана». Подобное предположение К. Абуева основывается на народных преданиях, в которых рассказывается, как султан Аблай смелыми и умными ответами в разговоре сумел поразить джунгарского правителя настолько, что он немедля решил освободить своего пленника.

Представляется, что все эти точки зрения имеют право на существование. Российское посольство действительно просило джунгарские власти отпустить султана Аблая. Нельзя спорить и с тем, что Галдан-Церен самостоятельно решил изменить свое отношение к казахским правителям. И безусловно, что Аблай, как человек незаурядный, мог произвести соответствующее впечатление на джунгарского хунтайджи.

Но одним из определяющих обстоятельств, конечно, является деятельность главы «патриотической партии» Малайсары и таких его сподвижников, как Абулмамбет‑хан, Барак‑султан, Батыр‑султан, Кабанбай-батыр, Казыбек-бий, Кучук-хан, Нияз-батыр. Ч. Ч. Валиханов в «Черновом наброске о древних грамотах» писал: «Есть предание, что когда Аблая спрашивали, кто был выше всех его сподвижников, то он сказал: Малай- Сары». Несомненно, что такое мнение Аблай озвучивал именно вследствие благодарности к своему настоящему освободителю, с которым он и вернулся из плена.

Если бы в Среднем и Младшем жузах возобладало мнение Джани-бека, призывавшего к войне с джунгарами, то посольство К. Миллера даже не состоялось бы, потому что не имело бы смысла. Да и Галдан‑ Церен, не дождавшись удовлетворения своих требований даже в урезанном размере, вряд ли стал проводить политику, которую можно было бы охарактеризовать лозунгом: «Джунгар и казах — братья навек». Не говоря уже о том, что даже самое искусное красноречие в таком случае не позволило бы Аблаю надеяться на освобождение.

Не переоценивали результаты своей миссии и представители российских властей. Конечно, сам К. Миллер, на обратном пути получивший известия об освобождении Аблая, не преминул заявить казахам, что «притчина того от Галдан- Черена Аблай-салтанова отпуску и других кайсаков возвращения то, что об нем, Аблае, к нему г-н генерал писал с объявлением, что он состоит в подданстве е. и. в.». В подтверждение подобного мнения в одном из документов сообщается даже, что вернувшийся из плена Аблай осыпал бранью Абулмамбета за бездействие и говорил, что он был освобожден лишь посредством заступничества российской императрицы. Но учитывая, что было бы откровенной неблагодарностью оскорблять человека, отдавшего родного сына за твое освобождение, такие сведения представляются не слишком заслуживающими доверия. Кстати, совсем необязательно упрекать в сознательной недостоверности российских информаторов, поскольку распространение подобных сведений могло по каким‑то соображениям осуществляться самим Аблаем, часто стремившимся дезинформировать оренбургские власти.

Несмотря на желание российских властей представить перед казахами освобождение султана как исключительно свою заслугу, И. И. Неплюев в своем донесении в Коллегию иностранных дел от 23 мая 1743 г. был вынужден честно сообщить, что «Галдан-Чирин, тот отпуск в такой образ учинил чтоб показать с какою умеренностию и лготою хочет касаков в своей протекции содержать, которою своею политикою, нежель посылкою вой ск, оной лехкомысленной народ поколебать и привлечь к себе возможет». Более того, И. И. Неплюев был даже раздосадован освобождением Аблая и признавал: «Опасаюсь, дабы предреченного владелца по его чинимым интригам отпуском Аблая-салтана и возвратом ханского сына киргис- кайсацкие владелцы, а паче Абулхаир-хан, наиболее от верности не поколебались». Надо признать, что опасения губернатора было вполне оправданными и вскоре подтвердились.

Другой важной причиной, подталкивающей Галдан‑Церена к миру с казахами Среднего и Младшего жузов, стало усиление антиой-ратских настроений среди казахов Старшего жуза. Вольнолюбивые кочевники, привыкшие собирать дань, а не платить ее, все чаще проявляли свое недовольство. Вероятно, что в немалой степени попыткой избавиться от джунгарского давления были вызваны обращения к российским властям со стороны таких авторитетных правителей, как Толе‑бий и Жолбарс‑хан. Но Россия была слишком далека и не могла защитить от джунгарских нападений даже граничащие с ней Средний и Младший жузы.

Подобными настроениями не замедлил воспользоваться вступивший в 1740 г. на кокандский престол Абд ал‑Карим‑бек. Этот, безусловно, талантливейший