Второй эшелон - Давид Исаакович Давурин

— Но… — опять начал он, — я вижу, вы подумали самое плохое… А он, я думаю, ранен не смертельно.

— Вы думаете?.. Да?.. А куда он ранен?

— Осколки… Главное, в дороге некому было перевязать… Одна рана, кажется, в грудь. Потом еще в колено, в руку… Наверно, это не тяжелые раны.

Его неуклюжие утешения расстроили меня еще больше. Я испытывала острую, почти физическую боль. Что-то жгучее вонзалось мне в грудь, в колено, в руку…

— А пройти к нему можно?

— О!.. Нелегко… Мы сами туда едва добрались… Я рассказывал только что Зое, как это произошло.

— Как же это произошло? Расскажите.

Он посмотрел на часы.

— Хорошо. Есть время…

Мы вошли в палатку и сели на койку. Фиса спала.

Белкин оперся локтями о колени, подперев голову ладонями и стал рассказывать. Они ехали по чужой дороге, чтобы доставить боеприпасы и продовольствие. Старшина Огородников, ездивший в разведку, сообщил, что шоссе свободно, но боковую дорогу, ведущую к нашим, немцы держат под сильным обстрелом.

— Давайте слушать разрывы, — приказал Роксанов.

Все стали прислушиваться, не вполне отдавая себе отчет, для чего это нужно.

— Справа мало бьют, — заметил кто-то.

— Справа — наши. Не обращают внимания на ихнюю истерику.

— Вот и неправда, — сказал Роксанов. — Как можно не обращать внимания, когда бьют по стыку с намерением разорвать живую связь между двумя дивизиями?

— Почему же молчат?

— А потому что снарядов нет. Вот они, у нас на машинах. Представляешь, как их ждут?

— Полчаса не играет роли, — сказал Огородников. — Кончат же они когда-нибудь… Сколько времени можно стрелять подряд?

— Обрати внимание на характер их огня, — ответил Роксанов. — Время от времени будто шквал, настоящий огневой налет, потом короткое молчание и, наконец, редкие равномерные удары… Потом опять налет… и опять редкие удары… Что это?.. Это огонь на воспрещение. Они знают состояние дорог и пытаются парализовать наши коммуникации. Такой огонь можно сутки вести. Нет, ждать нельзя, а тем более, возвращаться с грузом… У нас другого пути нет. По машинам!

Приняв решение, Роксанов пересел на полуторку. Он повел колонну, без колебания войдя в полосу огня и, добравшись до развилки, свернул на рокадную дорогу. Это была прямая проселочная дорога, пролегавшая среди открытого поля по краю оврага. Лишь изредка выступали из темноты редкие, низкорослые березы. Двигались медленно: темно, и местность незнакомая. На дороге встречались большие воронки, которые надо было осторожно объезжать, рискуя свалиться в овраг. Разрывы снарядов доносились редко, но очень явственно.

Роксанов вдруг остановил колонну.

— Мы подъезжаем к разграничительной линии, — сказал он Огородникову и взглянул на часы. — Сейчас время для огневого налета. Переждем.

И действительно, совсем близко возник страшный грохот, который продолжался несколько минут. Затем все стихло.

— Вот оно время! — крикнул Роксанов и приказал двигаться с максимальной быстротой, держа интервал в сто метров. Его машина шла теперь позади всех — Роксанов наблюдал за движением колонны. Белкин увидел, что один из грузовиков вдруг резко метнулся в сторону и остановился. По приказанию Роксанов а задние машины обошли поврежденный грузовик и помчались дальше: машина Роксанова остановилась возле него. Это все, что видел Белкин. Он прибыл в расположение частей, разгрузил сухари в полковых тылах и на обратном пути заехал в гаубичную батарею, чтобы справиться о Роксанове. Там ему сказали, что Роксанов и еще двое бойцов отправлены в медпункт. Оказалось, что осколком снаряда разбило колесо грузовика. В то время, когда Роксанов и бойцы заканчивали смену колеса, ударил еще один снаряд; из шести человек трое было убито, а трое ранено. Раненые все-таки довели грузовик до батареи, а затем их всех отправили в медпункт. Белкин заехал и туда. Роксанов лежал на носилках и был очень слаб. Когда Белкин склонился к нему, он только прошептал:

— Все в целости…

— Ну да, — сказал Белкин, не поняв его. — А если что у тебя поломано, то врачи починят. Здесь чудесный хирург Бабушкин, о нем бойцы хорошо отзываются.

— Я о… о боеприпасах… — чуть слышно произнес Роксанов, и на одно мгновение какой-то счастливый блеск вспыхнул в его глазах.

— Так точно, — подтвердил Белкин. — Будь спокоен.

Роксанов закрыл глаза, он становился все слабее.

Закончив свой рассказ. Белкин встал.

— Я бы хотела, — вырвалось у меня… — если задержится мое назначение… Ведь дорога туда проложена, туда можно проехать?

— Ой, нет, — Белкин покачал головой. — Противник опять нажал на соседей и перерезал шоссе. Бой затих, но с утра, конечно, разгорится.

— Опять захватил шоссе?.. Как же вы вернулись?

— А я верхом на лошади — по болоту, — ответил Белкин. И, коснувшись вдруг моей руки, сказал:

— Он крепкий, выдержит!

— Вы говорили с врачом?

Белкин развел руками.

— Там операция шла, врач был занят… А у меня свои обязанности, и минута была дорога… Не упрекайте, я… я ведь… — он отвернулся и проговорил чуть слышно: — Он друг мой… Мы с ним… очень… подружились.

И Белкин ушел. А я продолжала сидеть на койке. Дождь хлестал по палатке. Опять с Петей несчастье… Хоть бы оно оказалось не таким страшным… И чего только с ним не случалось, с этим упрямым тыловиком?.. И что такое, в самом деле, фронт и тыл?.. Где граница между ними?.. Вот он довел свои машины, выполнил задачу… Да мог ли он не выполнить — такой прямой, ясный, всегда видящий свою цель, живой… Живой?..

Я невольно вздрогнула. И вдруг увидела широко открытые глаза Фисы. Она лежала, не шевелясь, и смотрела на меня печально и жалостно.

2

Опять раздался шум, топот, крики… Громкий голос прогремел вблизи:

— Вставай!.. Все на улицу!

И другие, дальние и близкие голоса повторили эту команду.

Я крикнула:

— Фиса!

Она уже сидела на своей койке.

— Не понимаю, что это за проклятый санбат! — возмутилась она. — Спать не дают!

Я уже надела шинель.

— Скорее, Фиса, вызывают.

— А мы при чем?.. Мы тут гости. Я спать буду.

Она опять укрылась одеялом.

В самом деле, мы ведь не в своем подразделении. Как нам относиться к этой команде?

Полы палатки отодвинулись, и заглянул какой-то санитар.

— Кто тут дрыхнет?.. Вы что?.. Выходи!

— К нам не относится, — сказала Фиса. — Мы не штатные.

— Все равно — штатные, нештатные… Все живые люди на улицу!..

Фиса быстро оделась, мы вышли из палатки и побежали. Дождь все еще моросил. Воздух был какой-то посеревший, крапчатый… «Улицей» называлась небольшая утоптанная поляна, на которой обычно проводились занятия и собрания личного состава. Здесь было уже много людей. Стояли