Урок истории - Дмитрий Юрьевич Пучков

И ещё хотелось бы подчеркнуть одну вещь. Понятно, что их всегда помнили, они действительно были таким лучом света, их действительно очень любили на фронте, всех подбадривали. И даже женская улыбка, она была тем, что напоминало о мирной жизни и вселяло надежду в то, что всё это вернётся.

Отношение противника.

Немцы называли их Flint Weib, то есть «баба-кремень». И они, кстати, тоже очень любили их фотографировать, что немцы, что финны. Для них была экзотика, что женщины воюют. И соответственно, особенно в 1941 году и в 1942 году, когда у них ещё был успех, когда они видели, что среди убитых, среди раненых лежит женщина, девушка, они обязательно её раздевали и фотографировали. Это у них такой был шик.

Дмитрий Пучков: Европейский.

Баир Иринчеев: Да, европейский шик. Это просто к вопросу о том, что, анализируя большое количество фотографий, которые делали немцы и финны, огромный массив, продаются сейчас в интернете, это любительская фотосъёмка, у немцев — много, у финнов — поменьше, анализ всего этого массива позволяет сказать одно, что действительно они не рассматривали своего противника как людей, как человеческих существ. Для них это был скот, это была дичь, это был трофей на охоте. Собственно, поэтому они так очень любили срезать петлички, снимать кокарды, наши звёздочки с пилоток, с будёновок, с шапок-ушанок, обязательно взять на память что-нибудь такое, винтовку или револьверы они очень любили, пистолеты ТТ у наших убитых командиров любили забирать, полевые сумки. И, собственно, фотография на память, вот, смотрите, кого я тут убил.

То есть действительно, фактически это как фотографии с охоты, вот это мой трофей, смотрите, какой экзотический трофей — тут девушка лежит. И обязательно нужно было юбку ей задрать и гимнастёрку задрать, чтобы всё было видно.

Дмитрий Пучков: Никогда так не думал.

Баир Иринчеев: Это очень чётко прослеживается. И это не то, чтобы шиком считалось, но для них это была экзотика, это считалось круто. В 1941–1942, когда у них ещё всё было хорошо, они делали фронтовые альбомы, как дембельские альбомы. И конечно, там надо показать: вот я на фоне подбитого танка, я на фоне груды убитых, я на фоне горящей деревни, вот тут какой-то русский старик сидит несчастный, в лаптях, вот тут экзотика, вот я в Россию съездил, покататься на танке.

После 1943 года, как вы понимаете, таких фотографий становится ноль. Их просто нет. Там уже появляются наши фотографии, где наши в Европе уже, на фоне разрушенных европейских городов.

Дмитрий Пучков: И как наши?

Баир Иринчеев: У наших такого не было. То есть всё-таки отношение…

Дмитрий Пучков: Может, замполит отбирал, нет?

Баир Иринчеев: Вообще-то, фотографирование у наших было не разрешено официально, нужно было договариваться с замполитом и с особистом. Больше фотографировали артиллеристы, потому что, во-первых, у них всё-таки фотоаппараты были, потому что нужна была фотофиксация, результатов обстрела, например. Вот мы постреляли, выстрелили вагон снарядов, нужно понять, куда мы вообще попали, что мы разрушили, у них была фотофиксация. И, во-вторых, они, как правило, просто договаривались. Говорили, что мы знаем, что есть запрет, но давайте как-нибудь договоримся.

Вот такого, чтобы раздеть какую-то женщину или девочку из гитлерюгенда в Берлине и на её фоне сфотографироваться, ну этого просто нет. Потому что это не является частью культуры нормального советского человека.

По поводу «изнасилованной Германии» Егор Яковлев уже говорил частично, что просто резкое различие в культуре. И «Изнасилованная Россия»… Просто никто и никогда не возьмётся писать такую книгу. Никто не будет это исследовать, никто не будет об этом говорить, потому что просто у нас так не принято. Вообще не принято.

Но, если вернуться, к нашей теме, к женщинам на войне. Были же в 1941 году семьи, которые пошли на фронт вместе — муж и жена. Некоторые служили в одной части. И меня больше всего поразила одна история. Фотография. Ребёнок, девочка маленькая, наверное, три месяца, лежит в колыбели. Фотография сделана в лагере для военнопленных женщин, наших, в Финляндии. И там подпись под фотографией, что муж и жена вместе пошли на фронт, муж, лейтенант, погиб, женщина ждала ребёнка, попала к финнам в плен и родила уже в плену. Вот их ребёнок. Меня это, конечно, абсолютно шокировало, что такие истории тоже бывали.

Многие женщины и девушки шли на фронт для того, чтобы отомстить за своих погибших мужей. Просто целенаправленно, обходя все препоны, обходя все запреты, шли на фронт для того, чтобы отомстить любым способом.

Вот, Ирина Владимировна Дунаевская. У неё тоже была такая история. После войны она стала очень видным филологом у нас, на филологическом факультете в Ленинградском университете. Она, собственно, и перед войной тоже была филологом, училась на филфаке. Её первый муж поступил в аспирантуру и ушёл в народное ополчение. Она вместе с ним ушла, но перед тем, как их батальон ополченцев попал под каток немецкого наступления и батальон почти полностью погиб, у них потери были 90 %, в том числе и её муж, её отправили в Ленинград на всякий случай. То есть командир батальона понял, что сейчас будет всё очень плохо и на всякий случай отправил её в город. И поскольку штаб батальона погиб, то и сообщить-то никто не мог, что её муж убит.

Но к весне 1942 года ей стало понятно, что муж уже не вернётся, и она всеми правдами и неправдами начала обивать пороги военкомата, для того чтобы попасть на фронт. Она тогда изучала немецкий язык, училась до войны в Петришуле. Кстати, она сообщила деталь очень любопытную, что у нас в Петришуле всё обучение шло на немецком языке в 1930 годы. Всех предметов. То есть чисто немецкая школа. Не как сейчас с углублённым изучением немецкого языка, а именно что всё на немецком.

Поэтому немецкий она знала хорошо и как раз попала в отдел пропаганды и разведки, допрашивала пленных, вела передачи на немцев на немецком языке, писала листовки и так далее. Оставила очень интересный дневник, он вышел в издательстве «Росспэн». Не знаю, если он есть ещё, то обязательно купите. Это её дневник, который нельзя было вести на фронте, это официально было запрещено у нас в армии. Но поскольку она была женщиной интеллигентной и умной, царствие ей небесное, то она написала: я с особистом договорилась, он меня по этому поводу не