Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

проблема оценки его завоевания внешним вторжением, то кыргызские историки объявляли, что кыргызы боролись и с Кокандом, и с теми, кто Коканд поддерживал, т. е. с Россией. Такая позиция отстранения от истории Кокандского ханства как «своего» неожиданно открывала возможность более откровенно описывать историю его подчинения, это была уже не вполне «своя» история, она не формулировалась или формулировалась витиевато, с оговорками, как «собственная» травма, а потому пропадала необходимость согласовывать с центром точность формулировок.

В 1950-х годах местная история тоже определялась официальными установками. В книге «Очерки по истории Киргизской ССР», которая была опубликована в 1952 году, говорилось, что в борьбе Российской империи с Кокандом «основная масса киргизского народа встала на сторону России. В подавляющей своей массе киргизские племена не оказывали сопротивления русским войскам», «следует говорить не о завоевании, а о присоединении киргизов к России», поскольку они предпочли гнету отсталого восточного государства подданство другого государства, которое «также несло киргизскому народу страдания, но открывало возможность выхода из застоя». История Северного Кыргызстана более-менее укладывалась в эту схему, однако проблемой было то, что именно кокандские кыргызы активно участвовали в борьбе с российскими войсками в 1875–1876 годах. Авторы «Очерков» не смогли найти выход из этого противоречия, написали только о сопротивлении «карательным отрядам» и «гнету царизма», без употребления определений «антиколониальный» или «национально-освободительный».

Перипетии приспособления к идеологическим требованиям видны на примере трудов одного из самых статусных и титулованных историков Киргизской ССР — Бегималы Джамгерчинова, вице-президента Академии наук Киргизской ССР и председателя Верховного Совета Киргизской ССР. Он был автором серии трудов по истории кыргызов в имперский период. В каждом новом тексте историк последовательно усиливал, в соответствии с идеологическими требованиями, тему «добровольности», «неизбежности» и «прогрессивности» вхождения Киргизии в состав Российской империи. При этом исследовательская часть, которая показывала сложный процесс взаимодействия, конфликтов и союзов, переносилась из одной книги в другую и практически оставалась неизменной. Тема «колониального гнета» уходила на второй план, но не исчезала полностью, а шла фоном к «прогрессивным последствиям».

Монография Джамгерчинова, изданная в 1966 году, включала в себя историю Южного Кыргызстана, в ней автор попытался решить проблему характеристики событий 1875–1876 годов. Исследователю пришлось признать, что события на севере и юге существенно отличались друг от друга. Кокандское ханство, превратившееся в российского вассала и колонию, по-прежнему рассматривалось в качестве угнетателя, с которым южные кыргызы боролись; целую главу автор посвятил описанию «феодально-ханского гнета» и постоянных восстаний кыргызов против «хищного и жестокого» Худаярхана. К восстанию, пишет Джамгерчинов, «мелких и средних скотоводов и дехкан» примкнули «представители феодальной знати», что «придало впоследствии сложные и противоречивые формы в своей основе народному движению и в известной мере затемняло антифеодальный, антиколониальный, прогрессивный характер восстания». Хотя кыргызы обращались к российским властям с просьбой о принятии российского подданства, чиновники отвергали их, и «все это делало очевидным, что царское правительство <…> защищает интересы кокандского хана».

На последнем этапе, после свержения Худаярхана, восстание, как утверждает Джамгерчинов, переросло в национально-освободительную, антиколониальную борьбу с царизмом. К восстанию кочевников присоединились «оседлое кишлачное и городское узбекское население». Автор использует для обоснования и легитимации своей точки зрения ссылки на классиков марксизма, которые нередко писали о сочетании реакционных и демократических тенденций в национальных движениях. Исследователь выделяет в восстании 1875 года «прогрессивно-демократическое антицаристское направление», которое выражал Пулатхан (Джамгерчинов сравнивает его с Емельяном Пугачевым), и «реакционную струю», которую олицетворял Абдурахман-автобачи; при этом автор настаивал на том, что «национально-освободительная, прогрессивная основа движения, носившего характер крестьянской войны, до конца оставалась главной, определяющей», и критиковал царизм, который подавлял «национальную свободу и самостоятельность отдельных народов», «находящихся в составе Российской империи или могущих оказаться в ее составе в будущем».

Сама монография представляет собой подробное изложение хода сражений, военных операций и штурмов, это описание не оставляет сомнений в том, что речь идет о настоящем жестоком завоевании: «Военные силы туркестанского генерал-губернатора совместно с силами Наср-Эддина были двинуты против восставшего населения. Сея страх и ужас, совершая бесчисленные насилия и жестокости, устилая свой путь дымом и пеплом сожженных и разрушенных деревень и городов, царские и ханские войска преследовали повстанцев». Однако, добавлял историк, «восставшие вступили в конфликт и военное столкновение не с русским народом, а с военными силами туркестанского генерал-губернатора, выступившими в защиту власти кокандских ханов».

В похожем ключе были написаны книги историков Кушбека Усенбаева «Присоединение Южной Киргизии к России» и Анварбека Хасанова «Народные движения в Киргизии в период Кокандского ханства», которые были изданы, соответственно, во Фрунзе (ныне Бишкек) в 1960 году и в Москве в 1977 году. Оба автора, сопровождая текст ритуальными фразами о «прогрессивном значении» завоевания, писали об антифеодальном и анотиколониальном характере событий 1873–1876 годов, подробно описывали сопротивление местного населения и карательные экспедиции россиян, давали позитивные оценки деятельности Пулатхана. Их исследования противоречили формуле «добровольного присоединения» и продолжали традицию антиколониальной интерпретации событий в Центральной Азии во второй половине XIX века. Диктат центра перестал быть тотальным, и на местах находили риторические способы обойти его требования.

В Кыргызстане появился единственный в советское время роман, посвященный завоеванию Кокандского ханства, — «Сломанный меч» Толегена Касымбекова. В первом — кыргызоязычном — издании роман изображал положительного героя Пулатхана и отрицательного — Скобелева. Однако после вмешательства партийных критиков автору пришлось переписать текст, жестокости россиян были смягчены, а гибель ханства представлена скорее как результат внутренних конфликтов в кокандском обществе, нежели внешнего завоевания. Эта версия потом была переведена на русский язык. Впрочем, даже в русскоязычной версии сохранился критический взгляд кыргызского писателя на события 1875–1876 годов:

Первым заговорил ориенталист:

— Михаил Дмитриевич, разве допустимо, чтобы образованные, цивилизованные люди уничтожали и преследовали безоружное население, стреляли по малым детям?

Скобелев чуть заметно покачал головой.

— Вы добросердечный человек, Иван Васильевич, я понимаю ваши мысли, — отвечал он спокойно. — Доброта прекрасное качество. Но что поделать, Иван Васильевич, война есть война. Вы сами видите, здесь надо держаться жестко.

— Мы позорим себя в глазах всего цивилизованного человечества. Загонять, как дичь, малых детей, это же настоящее злодейство! Казак Кривоносов должен быть привлечен к ответственности, Михаил Дмитриевич… в противном случае… — он задохнулся от волнения.

— Что это вы говорите, почтенный Иван Васильевич? — В голосе Скобелева звучало ледяное изумление. — К ответственности? За то, что он хотел покарать дикого азиата, не желающего подчиниться России? Да казак этот достоин Георгиевского креста! Согласны вы с этим, Иван Васильевич?

— Нет, не согласен. — Ориенталист произнес это тихо и горько сморщился.

Разумеется, несмотря на попытки отдельных ученых, даже статусных, сохранить антиколониальные мотивы в авторском историческом нарративе, официально провозглашалась идеологически выверенная точка зрения, которая должна была понравиться условному центру. В последней советской «Истории Киргизской ССР» процесс завоевания