Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

не лживым и бесчувствененным — он мог быть, доказывал Терентьев, вполне ироничным, умным, наблюдательным и критичным. Подлинный же героизм, как в случае казненного кокандцами в Маргелане Фомы Данилова, не подвергался автором сомнению, тем более осмеянию.

Терентьев не предлагал читателю аргументацию, оправдывающую завоевание Кокандского ханства особой миссией Российской империи, которая несет на Восток просвещение и прогресс. Напротив, в 1-м томе он ясно изложил более прагматичные цели покорения региона:

Одолев одного врага, Россия тотчас же должна была справляться с другим <…>; в этом как будто и состоит ее дальнейшее призвание: орда за ордою является к ее пределам, стучится, так сказать, в дверь Европы, но суровый страж бесцеремонно выпроваживает непрошенного гостя <…>. История дальнейшего движения нашего на восток характеризуется, в общих чертах, таким образом: соседство с дикими, не признающими ни международных и никаких прав, кроме права силы, вынуждало нас укреплять границы линиею крепостей; под защиту этих крепостей являлись, по временам, с просьбою о правах гражданства, т. е. о защите, дикие племена, теснимые более сильными; эти новые подданные через несколько времени оказывались хуже врагов; нам приходилось или задавить их окончательно, или прогнать, но и в том, и в другом случае необходимо было оцепить занятую ими территорию рядом новых укреплений, — являлась, значит, новая линия <…>. Так перекатными линиями и продвигается Русь на восток в тщетной погоне за спокойствием. И не найдет она этого спокойствия, пока не дойдет до народа, уважающего договоры, народа настолько цивилизованного, чтобы не жить грабежами и разбоем, и настолько сильного, чтобы не допускать нарушения наших границ разбойничьими набегами своих шаек.

В этом отрывке мы видим отождествление Российской империи с Европой, но оправданием для завоеваний выставляется не благородная миссия помощи соседним народам в их развитии, как это станет популярным в других версиях имперского нарратива, но вынужденная защита от «дикарей». В описании Терентьева Россия парадоксальным образом защищается, продвигаясь в глубь местных территорий и подчиняя их себе.

Редкие серьезные монографические описания, как у Серебренникова и Терентьева, и более многочисленные популярные рассказы о Кокандском походе, написанные в имперский период, не нуждались в том, чтобы скрывать цели российской политики и ее жертвы. Слово «завоевание» не цензурировалось, а завоевателей прославляли, даже несмотря на некоторую критику, и превращали в героев. Жертвы среди местного населения, хотя и вызывали сочувствие, оправдывались борьбой с варварством, дикостью, фанатизмом, желанием империи навести в Центральной Азии порядок, умиротворить, подарить плоды просвещения и прогресса. Более того, потери у противника порой нарочито выпячивались и преувеличивались, чтобы показать мощь и непобедимость Российской империи, ее способность отвоевывать целые регионы и континенты и на равных соперничать с другими империями.

Со временем история Кокандского похода постепенно уходила из общественной памяти и связывалась скорее с деятельностью Скобелева, но не Колпаковского и Кауфмана. Именем начальника Наманганского отдела в 1907 году был назван центр Ферганской области (бывший Новый Маргелан), в 1912 году ему был открыт памятник в центре Москвы с барельефами, изображавшими его победы, в том числе январский штурм Андижана.

Антиколониализм и его критики

Крах Российской империи в 1917 году привел к радикальным политическим и идеологически-дискурсивным изменениям в российском обществе, что сказалось и на отношении к истории завоевания Центральной Азии. В 1918 году был демонтирован московский памятник Скобелеву, спустя шесть лет город, носивший имя генерала, получил новое название — Фергана. В 1918 году Туркестанская автономная республика стала частью Российской советской федерации, в 1920 году при участии советских войск были свергнуты монархии в Бухаре и Хиве и учреждены советские республики, которые фактически сохранили статус российских сателлитов. В 1920-е годы территория региона была поделена на национальные республики, вошедшие в состав СССР. Основная, равнинная часть Феганской долины оказалась в составе Узбекской Советской Социалистической Республики, окружающие ее горные территории с городом Ош — в составе Киргизской (вначале автономной, а затем и союзного значения) Советской Социалистической Республики, а западная часть долины с городом Ходжент — со временем в Таджикской Советской Социалистической Республике.

В раннесоветский период историю Российской империи было принято описывать марксистскими терминами, в числе которых были «колониальное господство» и «колониальная политика». Сторонников этой трактовки имперской истории принято относить к «школе Покровского», по имени академика Михаила Покровского, который в 1920-е годы занимал ведущие позиции в советской науке и оказывал огромное влияние на взгляды и научную терминологию. Покровский переписал российскую историю как историю колонизации, военных завоеваний и экономического подчинения новых регионов. В книге «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии», изданной в 1923 году, говоря о завоевании Центральной Азии, советский академик писал, что это завоевание не было заменой «дикой тирании туземных ханов и беков гуманным и цивилизованным управлением русских губернаторов». Сокурсник Покровского историк Николай Рожков соглашался с его оценкой:

Колониальная политика передовых капиталистических западно-европейских стран представляла собою одно из наиболее ранних проявлений капиталистического империализма, хотя и там первые ее моменты относятся еще к эпохе торгового капитализма и носят на себе печать хищничества конквистадоров. Несомненно, что и русская политика на Дальнем Востоке и в Средней Азии впоследствии осложнилась буржуазно-капиалистическими мотивами и результатами, стоявшими в очень тесной связи с хищнической финансовой политикой самодержавия, которая лишила массу населения сколько-нибудь значительных покупательных средств, сузила тем самым внутренний рынок и вызвала уродливый русский колониальный империализм с целью приобрести рынки внешние. Но в те десятилетия, которые сейчас привлекают наше внимание, даже этот элементарный буржуазный мотив не проявлял себя сколько-нибудь заметно. Завоевания были просто конквистадорским захватом и хищничеством, из которого лишь впоследствии русская капиталическая буржуазия извлекла выгоду, обратив колонии и в рынки сбыта своих товаров и отчасти также в необходимые для русского капитализма производственные районы.

Рожков при этом добавлял, что по сравнению с колониальной политикой «культурно-капиталистических стран» то, что совершалось в Средней Азии, «было несравненно грубее, элементарнее и распущеннее, чем где бы то ни было».

Новая история завоевания была не просто критикой отдельных ошибок и преступлений, как у Терентьева, но полной деконструкцией имперского нарратива необходимости и героизма.

Антиколониальная идеология поменяла нарратив о Кокандском походе 1875–1876 годов. Одним из самых плодовитых и последовательных авторов этого направления был партийный чиновник и историк Петр Галузо. Он писал, что восстание 1875 года в Коканде изначально было «национально-освободительным движением», так как кокандский правитель был проводником российских интересов, сопротивление завоевателям было ни больше ни меньше «революционной борьбой против русских», которую возглавил вождь восставших Пулатхан, это была «подлинно война» «обороняющегося народа» от «русских хищников». Еще одним примером новой интерпретации стала опубликованная в 1936 году в журнале «Борьба