Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

от Герата. В ссылке во Владимире оказался также Насриддин с семьей, который только в 1880 году получил разрешение вернуться в Ташкент, где вскоре и умер. Абдурахман-автобачи жил в Екатеринославе, но в 1881 году был освобожден из-под надзора и даже получил чин подполковника милицейского ополчения, но не успел вернуться на родину и в том же году умер на чужбине. Печальная судьба ханства и кокандской элиты стала для Бухары и Хивы неприятным примером того, что могло бы произойти с ними в случае обострения отношений с Российской империей, и это, безусловно, повлияло на последующее поведение правителей двух оставшихся государств-протекторатов.

В 1881 году был убит Александр II, через год умер Кауфман. В 1886 году было издано новое Положение об управлении Туркестанским краем, которое в несколько исправленном виде закрепило реформы первого генерал-губернатора и главного инициатора ликвидации Кокандского ханства. Впрочем, Ферганская долина приподнесла после этого новые сюрпризы Российской империи…

Глава 7. Помнить или забыть?

Имперская политика памяти

Завоевание Центральной Азии во второй половине XIX столетия было последним крупным расширением Российской империи; площадь ее территории увеличилась, считая протектораты, почти на 2 миллиона квадратных километров, а имперская граница продвинулась далеко на юг. Однако, помимо восторга и гордости, в обществе это вызывало сомнения и непонимание. Несмотря на разнообразные доводы, связанные с экономической выгодой, конкуренцией с Британией и престижем империи, вопрос о том, зачем тратить силы и финансы на приобретение и удержание далекой и культурно чуждой окраины, постоянно витал в воздухе. Далеко не все российские чиновники и общественные деятели приветствовали такие военные походы. Критики, помимо прочего, обращали внимание на бесконтрольность и коррупцию, которые расцвели в новом регионе, беззаконие и жестокость нравов, которые продолжали там царить. Сомнения и непонимание выразились и в том, что в российской культуре XIX века так и не возникло заметных, оставшихся в современной памяти шедевров искусства и литературы, посвященных Центральной Азии. Пожалуй, исключением были лишь художественная серия картин Василия Верещагина и роман Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы», которые, впрочем, тоже прочитывались нередко скорее как критика новых территориальных приобретений.

Если завоевание Центральной Азии в целом не слишком удерживало внимание российского общества, то о Кокандском походе 1875–1876 годов и вовсе почти сразу же забыли. В отличие от походов на Хиву 1873 года и Геок-Тепе в 1881 году, о которых осталось множество подробных описаний и воспоминаний, завоевание Кокандского ханства было скромно представлено в публичной памяти. Можно предположить три причины такого странного, на первый взгляд, отношения. Первая: поход был во многом спонтанным и неподготовленным с точки зрения пропаганды, к участию в нем не пригласили репортеров и художников, чтобы зафиксировать очередной военный триумф России. Вторая причина: поход почти совпал с политическим обострением на Балканах и Российско-турецкой войной, которая вызвала огромный интерес и энтузиазм российского общества и на фоне которой стычки в Ферганской долине выглядели не такими судьбоносными, а Коканд по своей символической значимости не шел ни в какое сравнение с Константинополем. И третья причина: откровенная жестокость, погромы, грабежи и побоища, которые сопровождали полугодовую военную кампанию на южных рубежах, не давали аргументов для демонстрации морального превосходства Российской империи перед другими европейскими империями.

Если не считать официального отчета о завоевании Коканда, который был опубликован сразу по его завершении, основные исторические труды, ему посвященные, появились спустя четверть века. Написаны они были в годы, когда военным министром Российской империи был Алексей Куропаткин, в биографии которого история покорения Центральной Азии сыграла заметную роль.

Одной из основных публикаций на тему Кокандского похода была появившаяся в 1897–1901 годах в журнале «Военный сборник» серия статей «К истории Кокандского похода» военного историка, служившего в Туркестане, подполковника Андриана Серебренникова. Очерки представляли собой подробный, художественно оформленный пересказ документов и донесений. История завоевания была написана в героическом духе, автор настаивал на его необходимости и значимости. Как писал Серебренников во вступительном слове, Кокандский поход «является одним из важнейших событий в наступательном движении русских в Средней Азии, так как с присоединением и умиротворением Кокана Россия покончила с одним из самых сильных и беспокойных своих азиатских соседей и достигла во многих местах естественных границ, каковыми можно считать первоклассные хребты, отделяющие русские владения от Китая на юго-востоке и Индии на юге». Историк не скрывал ни имперских целей похода, ни его жестокости, прославлял российские победы и героев, всячески принижая противника.

Несколько иначе был построен исторический нарратив в опубликованной чуть позже, в 1906 году, трехтомной монографии «История завоевания Средней Азии» военного историка генерала Михаила Терентьева, тоже прошедшего военную службу в регионе. Кокандскому походу в ней были посвящены всего 4 главы во 2-м томе (для сравнения: походу в Хиву в том же томе — 9 глав). Рассказ был более емким и менее подробным, чем у Серебренникова, но с явно выраженной авторской позицией.

Значительную часть повествования Терентьев посвятил взаимоотношениям между Каумфаном, Колпаковским и Скобелевым. Порой кажется, что интрига отношений между российскими генералами была для него важнее, чем сами боевые действия. Особенно неравнодушен он был к Скобелеву, придирчиво и явно недружелюбно отображая все его действия. Терентьев постоянно иронизировал над имперским героем, ставил под сомнение его победы и успехи, уличал в желании приписать себе несуществующие или чужие заслуги. Терентьев иногда приоткрывал некоторые маленькие секреты и подтасовки официальной версии завоевания региона. Так, описывая историю октябрьского возмущения в Андижане, он упоминает, что востоковед Кун, отправленный в город для сбора сведений о городе и Кокандском ханстве, называл причиной волнений неправомерные действия вновь назначенных Насриддином беков. В докладе же генерала Троцкого говорилось, со ссылкой на того же Куна, что восставшие будто бы объявили «газзават» против русских — по словам Терентьева, «это нужно было для оправдания нашего нового вмешательства». Историк подчеркивал, что многие генералы и офицеры жаждали наград, которые Кауфман щедро раздавал за любые, даже мнимые заслуги.

Свою критику Терентьев объяснял своей принципиальностью и стремлением говорить только правду: «Не желая быть рабом реляций, я относился к ним критически: панегириков я писать и не собирался, а правду высказать не боялся, мало заботясь о том, понравится ли это тому или другому из деятелей, прославленных уже и превознесенных на полях Средней Азии».

Его критика, однако, не ставила под сомнение превосходство и правоту империи. Отмеченные недостатки и даже преступления упоминались Терентьевым для того, чтобы показать, насколько поведение отдельных людей противоречило высоким имперским идеалам и целям. Через такую критику мораль империи как бы заново реабилитировалась, имперский нарратив в ней представал