Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

Подумаешь, что с небольшим год тому назад тут было ханство, со всеми его тщеславными, гордыми замашками, теперь область, уезды, там формальное следствие, там мировой суд, волость; почетные лица встречают кулдуками (поклоны), с доверием подаются арсы[21] народом, который получает уверенность, что арс будет выслушан, разобран, проситель удовлетворен решением или направлен куда следует. Все это сделали войска; лучшие из уездных начальников выбраны из тех же войск, где офицеры подготовляются исподволь к этим обязанностям. Словом, войска такие молодцы, что прелесть.

Между тем реальность была более противоречивой, чем обрисованная «ярым-падишахом» благостная картина, у многих вызывавшая ассоциации с «потемкинскими деревнями». Осенью под Андижаном объявился Джатымхан, якобы внук одного из прежних кокандских правителей, который организовал повстанческий отряд, ограбил сборщиков подати и напал на индийцев и евреев, которые по российскому закону получили равные права с мусульманами. Скобелев отправил войска, поймал несколько заговорщиков и казнил, а старшину и несколько жителей, которые помогали новоявленному хану, повелел высечь. 4 октября отряд Джатымхана был настигнут, разгромлен, в плен было взято 20 человек, 16 из которых были расстреляны в Узгене. Сопротивление, таким образом, продолжалось, хотя и приняло более эпизодические, мелкие и скрытые формы.

Критическую картину дополняют воспоминания Владимира Наливкина, который остался служить в Ферганской области заместителем начальника Наманганского уезда:

Напуганное войной население, в особенности сельское, не успев еще вполне успокоиться и прийти в себя, пряталось по домам, завидя русских или русского. Приезжаю в Гур-Тюбе вечером. Осень. Холодно становится. Старшина устраивает меня в грязной, сырой и совершенно темной сакле, с крохотным отверстием в крыше. На следующий день утром отправляюсь бродить по кишлаку с целью осмотреться немного и попутно собрать какие-либо «статистические данные».

Решаю на первый раз произвести счет немногочисленным домам небольшого кишлака и записать имена домохозяев. Сарты бегут от меня и запирают калитки и ворота на запоры. Стучу — не отворяют; зову — не откликаются.

Выхожу за кишлак, в поле. День серенький. «Унылые печальные места!»..

Нет, думаю, так нельзя. Это значит раскисать и нервничать. Этого совсем не требуется. Надо взять себя в руки и как-никак приниматься за работу.

Возвращаюсь в кишлак; приглашаю к себе старшину; пою его чаем, ублажаю, как могу, и исподволь приступаю к расспросам, опять-таки на предмет получения «сведений» и «данных», он начинает нести очевиднейший, ни с чем несообразный вздор.

И все-таки ситуация в Ферганской долине входила в спокойное русло, россияне и бывшие кокандцы привыкали жить рядом друг с другом. В Коканде, по словам Куропаткина, «открылось несколько ресторанов с бильярдными, где подавали довольно сносные обеды, явились русские дамы легкого поведения, и был открыт на краю города публичный дом местных девиц <…> Туземный базар был <…> весьма оживлен. Белые рубахи солдат в одиночку мелькали в самых отдаленных кварталах. Всюду царствовал покой и мир».

Призванный решать все рутинные административные проблемы Скобелев тем не менее чувствовал себя не в своей тарелке. Писатель и военный Маслов, близко знавший генерала, в своих воспоминаниях писал, что Скобелев уклонялся от докладов, якобы за неимением времени, и предпочитал тратить время на соколиную охоту, доклады подчиненных «иногда внезапно прерывал, садился на коня и, проскакав около дома с четверть часа, возвращался и опять садился за работу». Вместо бюрократической повседневности Скобелева больше всего в то время — этому он посвящал свои ночные бдения — увлекали «грандиозные и крайне фантастические картины будущих войн, возможных, по его мнению, в Средней Азии».

Скобелев писал: «До сих пор Туркестан даже не колония и по характеру своего завоевания, и по характеру своего занятия нами, он не может быть назван ничем иным, как операционною базою». В своих записках и письмах он предлагал организовать военное вторжение в Индию и поднять там население против ненавистных британцев. Опыт недавней войны с кокандцами был еще свежим и не оставлял ему сомнений, что с несколькими тысячами хорошо обученных и вооруженных солдат он сможет переправиться через высокогорные преграды Гиндукуша и разгромить местные мусульманские неорганизованные полчища. Даже если российские войска не захватят Индию, мечтал Скобелев, то создадут англичанам большие проблемы, заставят их перебрасывать свои армии из Европы и с Южного Кавказа, оголяя тамошние силы для успешных российских действий. В крайнем случае, писал он, Британия согласится на захват русскими Константинополя в обмен на «очищение нами Туркестанского края <…> или ограничение там нашего положения», «России предстоит, быть может, откупиться ценою Туркестана, поднявшегося в цене».

Скобелев весь год после окончания войны продолжал жить той же войной, уже думая о новых завоеваниях и победах. В его планах сама Ферганская область играла второстепенную роль, а значит, вникать в дела территории и принимать их близко к сердцу ему не было нужды. Очень скоро, наблюдая за сражениями на Балканах, куда уже устремился герой завоевания Ташкента Черняев, Скобелев стал настойчиво проситься в отставку с должности начальника области. Отставка была ему дана, и в феврале 1877 года он покинул Фергану. В Петербурге его встретили поначалу очень сухо, за год административной деятельности аура лихого победителя успела развеяться. Однако на новом фронте войны с Османской империей слава Скобелева вспыхнула еще сильнее и приобрела теперь по-настоящему общероссийское и даже международное звучание. Кокандский поход стал для него во многом трамплином в военной и политической карьере, но был оттеснен на второй план его успехами в Российско-турецкой войне, где он быстро дослужился до генерал-адъютанта, и взятием туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году, после которой он стал генералом от инфантерии, встав вровень с Кауфманом. Огромная слава окончательно снесла ему голову и вовлекла в серию политических скандалов, которые были прерваны неожиданной смертью в 1882 году.

Вслед за Скобелевым в отставку ушел его заместитель Меллер-Закомельский, который некоторое время его замещал, а потом тоже оказался на Балканах. После его карьера развивалась более спокойно и благополучно, разве что в революцию 1905–1907 годов он отличился жестокостью, не колеблясь расстреливая всех бунтующих и недовольных, благо опыт тотальной войны в Центральной Азии сформировал у него необходимые для этого командные и моральные навыки. Впрочем, за махинации с собственностью в 1912 году он был отстранен от должности.

Следующим начальником Ферганской области стал 40-летний генерал-майор Александр Абрамов, который служил в Центральной Азии и участвовал во всех походах с 1862 по 1871 год, но, назначенный начальником Зеравшанского округа, променял стремительную карьеру лихого и безжалостного вояки на малоподвижную и малозаметную должность администратора. Его опыт строительства российского управления в Центральной Азии, и «русской части» Самарканда в том числе, теперь был востребован Кауфманом в Ферганской области. Это назначение означало смену