Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

классов» статья Павлова и Рабиновича «Кокандское восстание (1875–1876 гг.)». В их описании российское самодержавие сделало Худаярхана «своим верным вассалом» и позволяло ему безнаказанно грабить страну, что привело к восстанию 1875 года, во главе которого встали выходец из народа Пулатхан и представитель феодальной знати Абдурахман-автобачи. «В борьбе против русских колонизаторов и их ставленника Худаярхана поднялась вся народная масса Кокандского ханства вместе с теми феодалами, которые были недовольны правлением Худаяра и его дружбой с „белым царем“». В ответ на восстание и изгнание Худаярхана Кауфман сформировал «карательный отряд» и, оттесняя повстанцев с российских земель, двинулся к Махраму; повстанческий отряд, «не принимая сражения, отступил к Коканду», но тут Абдурахман увел из столицы «все революционно настроенные части войск», после чего Насриддин сдался и подписал договор с Кауфманом. С октября начинается второй этап восстания, во главе которого встает Пулатхан, он «при Андижане <…> наголову разбил отряд генерал-майора Троцкого». Однако вторая экспедиция в декабре, возглавляемая Скобелевым, «обычными спутниками» походов которого были «жестокость и бесчеловечное истребление туземцев», привела к падению Андижана, после чего Абдурахман «предал своих товарищей» и сдался, а Пулатхан, «оставшийся верным делу восстания», был пойман и казнен. «Кокандское восстание 1875–1876 гг. было наиболее мощным национально-освободительным движением против русского владычества в Средней Азии в XIX веке», подводят итог авторы, основной его движущей силой было крестьянство и беднейшее городское население, но стратегические и тактические ошибки, оборона вместо решительного наступления, отсутствие вооружения и настоящего революционного руководства привели к его поражению. «Свобода, за которую бессознательно и неумело сражались кокандские крестьяне в 1875 г., была завоевана под руководством русского пролетариата в 1917 году», — завершали свою версию истории советские марксисты.

Не все разделяли такую критическую точку зрения. Другой партийный историк Василий Карпыч в работе «К истории завоевания Туркестана российским капитализмом» в 1929 году утверждал, что «завоевание Средней Азии русским капитализмом следует рассматривать не только как нашествие извне, но и как созревший внутренний социально-экономический переворот в Средней Азии». Он рисовал картину упадка региона и нарождения местной торговой буржуазии, «мечтающей о более близком соприкосновении с российским капиталом». «Можно придти к выводу, что навстречу надвигающемуся российскому капитализму наростала в Средней Азии низовая волна, содействовавшая приходу русских в край», — писал автор, в доказательство приводя примеры «добровольной сдачи» и «содействия русскому движению». Карпыч писал, что не следует идеализировать Восток, «самостоятельное замкнутое положение Средней Азии <…> — это как раз и есть наиболее длительный и наиболее мучительный путь развития капитализма в Средней Азии».

«Но ужасы войн?» — задает вопрос историк и сам же, возражая против «азиатофильства», отвечает, что Россия была более прогрессивной, чем Центральная Азия, и уничтожение ею феодальной деспотии принесло пользу, несмотря на все ужасы завоевания. Ссылаясь на Маркса и его рассуждения о прогрессивной роли британского колониализма в Индии, Карпыч настаивал: «Наша задача уяснить те социально-экономические результаты, которые получила Средняя Азия после переворота, а не описание тех мучительных путей, которыми достигнуты они»; «завоевание Средней Азии российским капитализмом оказалось исторически прогрессивным фактором для трудящихся Средней Азии <…> оно явилось могущественным помощником народившемуся местному торговому капитализму». Автор был против того, чтобы «как можно раньше начать родословную революционного движения в Средней Азии» и включать в него «отъявленно-реакционные движения». Вспоминая свержение Худаярхана, Карпыч писал: «И этот дворцовый переворот, совершенный реакционнейшими силами ханства, — духовенством, „учеными“, эмирами — называется революцией?!»

Галузо вступил в дискуссию, обвинил Карпыча в троцкизме, невежестве и колонизаторстве. Он напоминал, что Средняя Азия была завоевана не российским капитализмом, а российским самодержавием, которое отстаивало интересы крепостников-помещиков и торгового капитала, защищало «остатки средневековья», это был военный и феодальный империализм, который не развивал местные народы, а, наоборот, сдерживал их развитие и эксплоатировал ее ресурсы в свою пользу. «Именно тогда, когда, по мнению нашего оппонента, русские совершали революцию в Средней Азии, были законсервированы на многие десятилетия и бухарское, и хивинское ханства», — парировал Галузо рассуждения Карпыча, сравнивая его аргументы с оправданиями царских завоевателей.

Однако начиная с середины 1930-х годов советский режим постепенно отказывался от колониальной интерпретации российской истории. «Школа Покровского» (сам Покровский к тому времени умер) была объявлена антиленинской и вредительской. Одной из главных претензий к ней было очернительство истории России и недооценка прогрессивной роли российского капитализма:

Не видя в России ничего, кроме царя с его одряхлевшими дипломатами, упуская из виду поднимающийся новый класс, ведущий за собой крестьянство и порабощенные народы, — Покровский <…> приходил тем самым к утверждению тезиса об исторической прогрессивности империалистической австро-итало-германской коалиции <…> Ненаучная, антимарксистская историческая концепция Покровского, построенная частью на повторении архаических положений идеологов русского мелкобуржуазного радикализма, частью на некритическом воспроизведении старых русофобских положений западноевропейской буржуазной историографии, является не только ошибочной и вредной теоретически, но и ошибочной и вредной политически.

В середине 1930-х годов была инициирована работа по стандартизации истории СССР. Новой идеологической установкой стал тезис о том, что вхождение разных народов в состав Российской империи было прогрессивным процессом относительно других сценариев их развития под управлением местных феодалов или британских капиталистов. Официальная позиция теперь звучала так: «Факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России <…> рассматривается авторами [Покровским и его учениками], как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени. Авторы не видят, что перед Грузией стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России. Они не видят, что вторая перспектива была все же наименьшим злом». Российское завоевание было в такой интерпретации злом, но наименьшим по сравнению с любым другим злом. Эта формула — «наименьшее зло» — стала очень популярной, ее активно использовали отныне в академических текстах, которые были призваны показывать не только минусы завоевания, но и его плюсы.

Данный идеологический сдвиг был внутренне противоречивым, так как не отрицал колониальный характер завоевания, но требовал так или иначе смягчать такого рода характеристики.

Следующий шаг в ревизии истории завоеваний Российской империи был сделан в самом начале 1950-х годов. Историк Милица Нечкина, ученица Покровского, в 1951 году в журнале «Вопросы истории» опубликовала письмо «К вопросу о формуле „наименьшее зло“». В этом письме она критиковала уже и выражение «наименьшее зло». «Любое наименьшее зло есть все же зло», — писала Нечкина. Но, продолжала она, это понятие «не покрывает жизни народа», «Русское революционное движение влекло за собой вперед и движение [остальных] народов, воспитывало лучших борцов-просветителей и революционеров из среды порабощенных народов».

Новая трактовка предполагала более основательный пересмотр всей прежней антиколониальной концепции расширения Российской империи в сторону Центральной Азии. Слово «завоевание», хотя и не было запрещено, было отодвинуто на задний план и заменено более обтекаемым «присоединение» и