Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

был назван «добровольным вхождением», «закономерным итогом развития исторически сложившихся <…> взаимоотношений киргизского народа с Россией»; кыргызский же народ, согласно этому труду, видел «во вхождении в состав России путь к избавлению от ненавистного кокандского ига и прекращению разорительных междоусобных войн». «История» отказывалась видеть различия в том, как входили в Российскую империю северные и южные кыргызы, последние «тепло встречали царские войска», упоминаются без подробностей лишь «незначительные антирусские выступления» на Алае, которые «народные массы не поддержали», никакого российского колониализма и национально-освободительного движения против царизма в этой части монографии нет. Одним из авторов текста значился уже покойный к моменту публикации историк Джамгерчинов.

Оценивая эволюцию взглядов на историю описанных выше сюжетов в советский период в целом, можно сказать, что официозный идеологический ревизионизм позднесоветского времени не привел к полному разрыву с прежней раннесоветской идеологией. Понятия «колониальная политика» и «колонии» остались в идеологическом и академическом словаре. Более того, в 1960-е годы можно было наблюдать некоторый ренессанс интереса к колониализму. В советских академических текстах можно обнаружить как стремление сгладить критику Российской империи в духе формулы «меньшее зло» или «добро», так и явный антиколониальный анализ, который входил в корпус классических советских текстов 1920–1930-х годов и сохранил свою легитимность в позднесоветское время.

Постсоветские политики памяти

Крах СССР и отказ от марксизма в качестве официального ориентира привел не к пересборке исторического нарратива вокруг новых идей, а к дальнейшей фрагментации на множество разных интерпретаций истории. Хотя завершение советской эпохи рассматривается часто как распад империи, антиколониальная риторика, став объяснительной моделью, вовсе не превратилась в господствующую аналитическую рамку. Для многих российских политиков и историков отказ от обязательной марксистской лексики, напротив, стал толчком к возвращению нарративов о славе, могуществе и цивилизационной миссии Российской империи, ее особом пути, что означало окончательное расставание с антиколониальными посылами. Не стала антиколониальная тема преобладающей и в политике памяти новых национальных государств, которые выкристаллизовались из бывших центральноазиатских республик. Включение в глобальный мир с новыми возможностями и зависимостями, сложная внутренняя структура местых обществ и многовекторная внешняя политика создали неопределенность и незавершенность и даже хаотичность в идеологических взглядах на имперское и советское прошлое.

В российской исторической науке наблюдается несколько концептуальных траекторий. Одна из них — продолжение позднесоветской формулы: завоевание было не завоеванием, но присоединением Центральной Азии, жертвы и насилие если и были, это не стоит смаковать, так как последующее экономическое и социальное развитие с лихвой компенсировало потери и принесло в регион современность, капитализм, просвещение и национальную идею. Вторая вернулась к имперскому языку и попыталась его реконструировать: не надо стесняться прежних завоеваний, они были, были громкие и славные победы, были герои; все империи в это же самое время расширяли свои территории захватами и походами, и Российская не была исключением: завоевания в Центральной Азии были ее законным правом как мировой державы, которая не могла терпеть «отсталые» и «дикие» народы у своих границ и не должна была допустить близко к своим рубежам конкурентов. Заново, хотя и непублично, установленный памятник Скобелеву в Москве символизировал эту имперскую преемственность. Третья траектория воссоздает язык «школы Покровского» с антиколониальной критикой: Россия всегда была империей, несла соседям насилие и подчинение, а завоевание Центральной Азии было, при всех последующих позитивных изменениях, прежде всего злом. Из этих трех трактовок последняя, хоть и сохранила легитимность в 1990-е годы, не стала доминирующей и скорее находится в тени первых двух. Первая же, советскообразная концепция, очищенная от остатков марксизма, входит в официальные тексты учебников и государственных изданий, вторая, имперскообразная — распространилась больше в популярной литературе и российском интернет-пространстве.

Примером второй траектории можно назвать изданную в 2010 году книгу востоковеда Евгения Глущенко «Россия в Средней Азии», где целая глава посвящена «ликвидации Кокандского ханства». Две трети главы посвящены поездке Скобелева в Коканд в июле и интриге его отношений с Колпаковским, само же завоевание описано без подробностей, а, например, Пулатхан в ней и вовсе отсутствует. Историк рисует портрет «недалекого», «алчного» и жестокого Худаяра, политика которого, несмотря на предостережения российских политиков, привела к мощному «антиханскому движению». «Как это всегда бывает на мусульманском Востоке, социальный протест приобрел религиозную окраску <…> Во всех трудностях кокандского населения были объявлены виновными русские». Худаяр бежал, а кокандские «участники газзавата» вторглись в пределы Туркестанского края, желая отбить у русских Ташкент и другие бывшие кокандские земли, «расчленить и отрезать Туркестанский край <…> от России»; повстанцы убили россиян и напали на Ходжент, так началась «Кокандская война». Малочисленные русские отряды в ответ разбили кокандцев под Махрамом.

Глущенко спорит с Халфиным, который утверждал, что народные массы не хотели воевать с русскими: «Во-первых, крови эти массы пролили изрядно, а во-вторых, если бы цели были им чужды, они не собрались бы в таком количестве и не двинулись бы в русские пределы <…> Были массовый фанатизм и эксзальтированность, стремление к наживе». После заключения договора с Кауфманом «мятеж вспыхнул вновь». «В последние месяцы 1875 г. Скобелеву пришлось метаться из конца в конец Кокандского ханства, где один за другим вспыхивали мятежи»; автор даже называет экспедиции «карательными», упоминая «наказание» Андижана и Намангана: «Скобелев и его казаки жалости не ведали, кипчаки, со своей стороны, своим изуверством по отношению к русским пленным возбуждали ответную ненависть и жестокость казаков». Россияне в такой интерпретации действовали только в ответ.

Отличием этого постимперского нарратива стало отсутствие малейшей критики, которая была в имперское время у того же Терентьева, отсутствие упоминания о жертвах с кокандской стороны и описания жестокостей, которыми в имперское время гордились. Постимперская интерпретация, хотя и стремится оправдать завоевание Центральной Азии в XIX веке, не копирует полностью моральные аргументы той эпохи и пытается их частично переписать или цензурировать.

Распад СССР привел к тому, что прежний плотный, жесткий и мелочный контроль центра за историческими нарративами в подчиненных республиках сменился на более мягкое влияние Москвы на независимые государства Центральной Азии. Последние стали в большей мере ориентироваться на свою внутреннюю аудиторию и мнение третьих стран. Однако каждая страна по-прежнему преследует свои интересы и отображает свой взгляд на прошлое.

В Таджикистане тема завоевания Кокандского ханства не является приоритетной и не становится специальной темой для изучения в музеях, учебниках и научных трудах. Например, в «Истории таджикского народа», изданной в 2010 году, завоевание Центральной Азии названо именно «завоеванием» со всеми сопутствующими ему разрушениями, убийствами, грабежом, но все эти подробности опущены при описании событий 1875–1876 годов в Коканде, а война объяснена тем, что «молодой бесхарактерный извращенный хан потерял всякое доверие