Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

даже «добровольное присоединение». То есть теперь следовало делать акцент на том, что центральноазиатские народы сами просились в состав империи, а сопротивление оказывали либо правящая антироссийская верхушка, либо обманутые ею некоторые слои населения. Обязательной стала формула «прогрессивные последствия присоединения», что означало перенесение внимания с самого завоевания на последующие события, связанные с позитивными экономическими, социальными и культурными изменениями в центральноазиатском обществе. Проведенная в Ташкенте в 1959 году Объединенная научная сессия, посвященная прогрессивному значению присоединения Средней Азии к России, в которой приняли участие чиновники и ученые из центра и республик Центральной Азии, утвердили эти положения в качестве официальных.

Внедрение в политический и научный язык формулы «добровольное присоединение» привело к тому, что факты, которые в нее не вписывались, фактически исключались. Таджикский академик Зариф Раджабов, выступая на упомянутой сессии с главным докладом, о завоевании Коканда сказал лишь два предложения: «После подавления восстания 1873–1874 гг. и 1875–1876 гг. Кокандское ханство было упразднено» и «От узбекского населения Ферганской области во время существования Кокандского ханства также поступали просьбы о вводе на их землях русского управления». Вся многомесячная история боев, погромов, зачисток была им проигнорирована. Вдобавок к тому кокандское восстание 1875–1876 годов вместо национально-освободительного в докладе было названо «крупным феодально-реакционным движением».

Новую интерпретацию событий в Коканде предложил историк Нафтула Халфин, который в середине 1950-х годов переехал из Ташкента в Москву. В книге «Присоединение Средней Азии к России», изданной в 1965 году, он писал об антифеодальном восстании против Худаярхана и подчеркивал, что Российская империя не имела намерения вмешиваться во внутренние дела ханства. В середине 1875 года феодальная верхушка перешла на сторону восставших, «резко ослабив в нем прогрессивную, народную его сторону», Абдурахман-автобачи и Пулат, который был «руководителем киргизских феодальных элементов», попытались «перевести крестьянское восстание с классовых, антифеодальных путей на религиозно-националистические», провозгласив газзават против России. С этого момента в восстании все большую роль играли «реакционные феодально-религиозные элементы», а «английские агенты» раздували «пламя восстания». Кокандцы объявили войну России, но «кокандские народные массы» отказались «проливать свою кровь за чуждые им цели восстания». Впрочем, и в новой версии осталось место для упоминания о жестокости российских войск; в частности, Халфин писал: «Особенно свирепо и жестоко действовал при этом Меллер-Закомельский — в будущем активный участник кровавой расправы с русскими революционными рабочими и крестьянами в 1905 г.».

Кажется, после этой книги российские историки и вовсе потеряли интерес к завоеванию Центральной Азии. В книге «Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России», изданной в 1984 году в Москве, Нина Киняпина, говоря о завоевании и нахождении региона в составе империи, ни разу не употребила слова «колониализм» и «колониальный», вся работа была выдержана в прогрессистской риторике о том, что Росийская империя принесла в регион умиротворение и прогресс; история военного вторжения, сражений, сопротивления была сведена к нескольким общим фразам.

Впрочем, несмотря на смену идеологии в сторону оправдания действий Российской империи, прежняя антиколониальная составляющая не была полностью дезавуирована и стигматизирована. И в центре не все были согласны с отказом от критики российского колониализма. Заведующий международным отделом и секретарь ЦК КПСС Борис Пономарев в журнале «Коммунист» в 1963 году упомянул «карательные экспедиции Скобелева», а исполнявший обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев в статье «Против антиисторизма» в 1972 году в «Литературной газете» писал о «реакционных умонастроениях» Скобелева и подавлении им «народных выступлений в Средней Азии». Влиятельный московский историк и в прошлом партийный чиновник Анатолий Пясковский в ведущем историческом журнале призывал не приукрашивать деятельность царизма в Центральной Азии и не отрицать «упорную борьбу народов Средней Азии против царской агрессии», не смешивать «захватническую, колонизаторскую политику самодержавия и ту объективно-прогрессивную роль, которую сыграло для народов Средней Азии присоединение их к России». Историки и писатели в самих республиках продолжали воспроизводить риторику «школы Покровского» в своих научных и художественных исследованиях, стараясь при этом сгладить антиколониальные тезисы многочисленными оговорками, намеками и эзоповым языком, пространными рассуждения о дружбе с русским народом и прогрессивном развитии региона в составе империи. При чтении многих таких текстов создается впечатление противоречивости и непоследовательности, которая стала фирменным стилем позднесоветской интеллектуальной жизни.

Позднесоветские политики памяти

В текстах 1920–1930-х годов о завоевании Кокандского ханства акцент делался на народном характере антиколониального движения, массовом участии в нем бедного и угнетаемого населения. Собственно национальный характер этого сопротивления не конкретизировался с точки зрения тех национальных классификаций, которые возникли в ходе образования советских республик в Центральной Азии в 1920–1930-е годы. «Национальное» скорее понималось в прежнем имперском духе как местное, «туземное», мусульманское.

Ситуация стала меняться в 1950-х годах. Это было связано отчасти с тем, что после смерти Сталина Москва расширила автономию союзных республик, стала более внимательно относиться к запросам местных элит и дала возможность им самим формировать собственные идеологические интересы и запросы. Отчасти же это было связано с появлением в республиках собственных академических институтов и кадров, которые могли самостоятельно исследовать свою национальную историю. Идеологический диктат из центра стал дополняться усиливающимися центробежными тенденциями, попытками выйти за диктуемые рамки или каким-то образом обойти их. При этом у каждой республики вырабатывалась собственная тактика, какая история имеет значение и как о ней писать, чтобы не вступить в конфликт с Москвой. Так появились три национальных историографии кокандских событий.

Таджикские историки устранились от подробного обсуждения событий в Кокандском ханстве. Хотя многие нынешние территории Таджикистана были в составе Кокандского ханства, включая, например, крепость Махрам, и таджики активно участвовали в сопротивлении, таджикские историки не обращали особого внимания на события 1875–1876 годов, за исключением восстания в Верхнем Зеравшане, которое было названо в одной монографии «реакционным», поскольку произошло под знаменами Пулатхана, выражавшего «интересы реакционной части феодальной верхушки», и к нему «большинство населения не примкнуло». В характеристике событий таджикская историография придерживалась официальной идеологической линии. Историк и первый секретарь коммунистической партии республики (в скором будущем директор Института востоковедения в Москве) Бободжан Гафуров в книге «История таджикского народа», опубликованной в 1949 году, проигнорировал гибель Кокандского ханства, лишь заметив, что «после народного восстания Кокандское ханство было упразднено». В переизданной в 1952 году версии, как и позднее в 1964 году, в коллективной монографии по истории таджиков, слово «завоевание» в заглавии соответствующих разделов было заменено на «присоединение». Следуя официальной концепции «наименьшего зла», в 1949 году Гафуров подчеркивал и негативные, и позитивные стороны российского завоевания: к первым он, упоминая «тюрьму народов», относил сохранение феодальных отношений и консервацию феодальной отсталости, ко вторым — приобщение к «передовой культуре русского народа» и отсутствие колониальной зависимости