Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке - Сергей Николаевич Абашин

у населения и русских», впрочем, между строк читается и мотив «народного восстания против колониальных притязаний России». В Кыргызстане по-прежнему господствующей является точка зрения, что кыргызы противостояли Кокандскому ханству, поэтому официально доминируют истории, как северные и южные кыргызы, борясь с кокандцами, добровольно вошли в состав Российской империи. При этом второстепенная в событиях 1875–1876 годов фигура Курманжан-датки, связанная с историей заключения договора с россиянами, стала одной из ключевых в героическом пантеоне современного Кыргызстана: ей поставлено множество памятников, ее именем названы улицы, ей посвящаются фильмы и различные мероприятия. Одновременно вполне легально продолжают существовать антиколониальные нарративы, созданные в духе исследований советского периода, и попытки привлечь внимание к фигуре Пулатхана как защитника интересов кыргызов. Но последние пока остаются если не в оппозиции, то в подчиненном положении к очень осторожному в обращении с антиколониальной тематикой преобладающему историческому нарративу.

Такой относительно мягкий и примирительный тон в отношении российского завоевания объясняется рядом причин. Во-первых, советской инерцией, сложившейся в советское время дискурсивной традицией, которая овеяна авторитетом многих ученых и общественных деятелей. Во-вторых, нежеланием вступать в идеологическую конфронтацию с Россией, которая, хотя и не имеет прямых рычагов давления на исторические нарративы в странах Центральной Азии, по-прежнему ревниво следит за ними, пытаясь косвенно влиять на них и выражая обиду из-за нелояльного описания истории Российской империи. Побочным эффектом этих отношений с Россией является нежелание вносить смуту в собственное общество, поскольку в нем сохраняются русскоязычные сообщества, которые болезненно относятся к критике российской роли в регионе, воспринимаемой нередко как ограничение собственных прав. В-третьих, Кыргызстан и Таджикистан на протяжении нескольких десятилетий политически и идеологически дистанцировались от Узбекистана, рассматривая его как регионального соперника и гегемона и, соответственно, не хотели принимать на себя ответственность за Кокандское ханство, которое считается узбекским, и травматизировать его печальный конец. Все эти причины не носят неизменного характера. Отношения стран Центральной Азии между собой и с Россией меняются: то улучшаются, то ухудшаются, — на что историческая политика тоже реагирует достаточно чутко.

Наиболее противоречивая ситуация с исторической памятью о российском завоевании сложилась в Узбекистане. На рубеже 1980–1990-х годов там произошел разворот от прежней политики замалчивания темы завоевания Центральной Азии к политике ее публичного обсуждения. В 1990 году историк Хамид Зияев раскритиковал увлечение иследованиями прогрессивных последствий вхождения Центральной Азии в состав Российской империи, призвал «называть вещи своими именами» и вернуть термин «завоевание», а также отказаться от оценки событий 1873–1876 годов в Кокандском ханстве как реакционных.

В том же году появилась монография Хайдарбека Бабабекова «Народные движения в Кокандском ханстве и их социально-экономические и политические предпосылки (XVIII–XIX вв.)», в которой целая глава была посвящена «восстанию Пулатхана». Узбекский историк, подробно описывая события 1873–1876 годов, предложил собственную периодизацию. Сначала это было, по его мнению, антифеодальное возмущение кыргызов против кокандской верхушки и Худаярхана, к этому восстанию присоединилось оседлое население. В июле 1875 года началось «всеобщее народное восстание», у которого было два лагеря — сторонники Абдурхамана-автобачи и Пулатхана, назревала «гражданская война», и, чтобы предотвратить ее, был провозглашен «газзават против русских колонизаторов». В августе восставшие вторгаются на российскую территорию, местные жители поддерживают их, что Бабабеков считает «началом народно-освободительного движения». Он пишет, что «основной движущей силой были все слои населения. Идеологией было освобождение всей бывшей территории ханства и восстановление независимости». Царские войска нанесли поражение восставшим под Махрамом, и Кауфман вынудил подписать «на кабальных условиях» договор с Россией. «Если прежде определенная часть населения смотрела на К. П. Кауфмана как освободителя, дарящего мир и спокойствие, то после этого договора они поняли, чего стоил этот мир. Весь народ возмутился. Начинался новый этап восстания — общенародное освободительное движение», главной фигурой которого стал Пулатхан. Второй штурм Андижана в январе приводит к разгрому повстанцев и сдаче Автобачи, «историческая закономерность о предательстве феодалов в критические моменты народных восстаний еще раз подтвердилась». «Завершающим этапом народно-освободительного движения» были военные действия весной и летом против кыргызов. Бабабеков подытоживает: «Последний этап народного движения наглядно показал роль царизма как международного жандарма, который беспощадно подавлял восстание в бывшем Кокандском ханстве». Выводы этой работы были в 1990–2000-х годах повторены в целом ряде публикаций на узбекском и русском языках.

В постсоветский период в Узбекистане появилась целая серия работ, посвященных Кокандскому ханству и с разной степенью подробности упоминающих его завоевание. В этих исследованиях ставятся разные акценты. В одних обсуждаются причины поражения кокандцев; кто-то винит в этом Худаярхана, кто-то — Абдурахмана-автобачи и Пулатхана. В других публикациях, как в работе Бахтияра Бабаджанова «Кокандское ханство», изданной в 2010 году, больше внимания уделяется расколу местного общества на разные группы, борющиеся между собой за власть и по-разному оценивающие необходимость сопротивления завоевателям, и реже употребляются характеристики «антиколониальный» и «национально-освободительный». В третьих публикациях говорится о столкновении местных мусульман и российских завоевателей, часто в эмоциальной публицистической форме подчеркиваются последствия военного вторжения. Как писал историк Зияев в своей книге «Борьба в Туркестане против агрессии и господства России», опубликованной на узбекском языке в 1998 году, «[в] 60–70-е годы XIX века произошло последнее решающее захватническое вторжение России. Защитники родины смело сражались в эту эпоху бесчисленного кровопролития, тысяч трупов, разграбления, разорения и беспримерных страданий».

Таким образом, перед самым распадом СССР новая оттепель позволила узбекским ученым в очередной раз вернуться к антиколониальной интерпретации завоевания Центральной Азии в духе «школы Покровского». Впрочем, марксизм в этой очередной версии антиколониального нарратива уже играл больше символическую роль и постепенно изымался из академической лексики. Тем не менее, несмотря на все дискуссии по конкретным фактам и разницу в акцентах, в Республике Узбекистан, ставшей в конце 1991 года независимым государством, интерпретация событий 1875–1876 годов как насильственного вторжения и подчинения Центральной Азии стала официальной точкой зрения, была внедрена в государственные учебники и музеи. Одним из символических мест, где такая политика находит свое наиболее полное воплощение, является Музей памяти жертв репрессий, экспозиция которого начинается с российского завоевания Центральной Азии, а заканчивается так называемым «хлопковым делом» 1980-х годов. Впрочем, этот нарратив предназначен в основном для внутренней аудитории и в гораздо меньшей степени, в более мягких выражениях — дабы избежать ухудшения межгосударственных отношений — предъявляется внешнему миру и современной России.

Эпилог

История Кокандского похода 1875–1876 годов, представленная в этой книге, основывается на том, как ее видели, как о ней писали и говорили современники и люди, которые могли общаться со свидетелями тех событий. Все приведенные факты почерпнуты мной из текстов той эпохи. Я намеренно привожу многочисленные цитаты, чтобы максимально полно передать тот язык, которым тогда говорили, и ту атмосферу, в которой жили