Эпоха последних батыров - Радик Темиргалиев

этими джунгарскими правителями. Украв по пути табун лошадей у урянхайцев, джунгары поздней осенью прибыли в кочевья рода абакты‑керей, где решили зазимовать, тем более что казахи оказали незваным гостям огромное радушие. Оттуда же Даваци направил для переговоров своих посланцев к султану Аблаю с просьбой пропустить их через свои кочевья, поскольку ойраты планировали далее пробраться к волжским калмыкам. В тот момент Даваци, Амурсана и Банджур, вероятно, даже не подозревали, что, договариваясь о чем‑то с Аблаем, они совершают ничуть не меньшую глупость, чем в то время, когда решили уйти под крыло цинского дракона.

Казахский султан уже стал самым авторитетным чингизидом Среднего жуза. Абулмамбет, видимо, опасаясь потерять столькими трудами добытый туркестанский престол, практически безвылазно жил в старой казахской столице. Барак, как знает читатель, был выдавлен из Среднего жуза и вскоре погиб. Кучук после смерти своего харизматичного брата стал совершенно незаметен. Кроме того, Аблаю удалось установить дружественные отношения и с кланом потомков Абулхаира, и с российскими властями.

Как уже упоминалось, главным образом усилению Аблая способствовала поддержка со стороны степного рыцарства Среднего жуза. Чингизид, всем своим образом жизни старавшийся соответствовать батырским идеалам, вызывал неподдельное уважение у народа. В тот момент Аблай мог легко покорить для себя тот или иной городок по примеру других казахских правителей, но решиться на такой шаг значило тут же растерять весь авторитет среди презиравших оседлость номадов.

Время Аблая недаром ознаменовалось последним всплеском богатырской поэзии. Продолжателями великих степных традиций стали такие жырау, как Актамберды, Бухар, Татикара, Умбетей. Они сопровождали Аблая и других батыров в походах, слагая песни и поэмы об их героических деяниях. Вот что об этом сообщал Ч. Ч. Валиханов, еще заставший остатки древней культуры: «В предании киргизов Аблай носит какой-то поэтический ореол; век Аблая у них является веком киргизского рыцарства. Его походы, подвиги его богатырей служат сюжетами эпическим рассказам. Большая часть музыкальных пьес, играемых на дудке и хобзе, относится к его времени и разным эпохам его жизни». Следует отметить, что наряду с воспеванием жырау могли в любой момент высказать даже грозным воителям самые нелицеприятные слова. Такое неоднократно случалось и с самим Аблаем, что между тем только способствовало его популярности как истинного батыра.

Но не только богатырскими подвигами упрочивал свою власть Аблай. В отличие от того же Абулхаира, Аблай был чрезвычайно хитроумным и дальновидным политиком. В статье, посвященной Аблаю, Ч. Ч. Валиханов отмечал: «Весьма замечателен устный наказ его детям, который обнаруживает общий характер его тамерла-новской политики: он советует им никогда не решать вполне меж-дуродовых дел киргизских племен, ибо только несогласие и раздоры могут быть незыблемою опорою ханской власти». Этот завет очень ярко иллюстрирует как внутреннюю, так и внешнюю политику последнего крупного казахского хана. Надо отдать должное: политика эта была действительно невероятно эффективна.

Аблай был рад неожиданным новостям, и вскоре беглецов всячески чествовали в племени керей. Разумеется, что причиной тому были не приятные воспоминания о начале 40‑х гг. (когда казахскому султану удалось завязать знакомство с молодыми джунгарскими князьями), а то, что принц крови Даваци был фигурой куда более способной, чем какой-нибудь Карасакал, оказать содействие в давно задуманном плане — поквитаться и за обездоленное сиротское детство, и за два унизительных года плена. Причем Аблай даже не собирался скрывать факт пребывания в его улусах представителей ойратской знати и направил посланца к хунтайджи Ламе-Доржи с извещением, что его вассалы прибыли к казахам по собственной воле и могут покинуть Средний жуз только когда сами пожелают этого.

Каждому из своих знатных джунгарских гостей Аблай предложил место правителя в казахских улусах: Даваци — в роде басентиин, Амурсане — в уак-кереях, а Банджуру — в племени найман. Интересно, что этот план не был одобрен влиятельными керейскими батырами Каипом и Кожабергеном, которые, очевидно, хотели использовать Даваци в своих интересах, а для того уговорили беглецов остаться, но это обстоятельство никоим образом не мешало планам самого Аблая.

Понятно, что, одаряя беглецов собственными улусами, казахский султан совсем не помышлял делиться реальной властью над племенами Среднего жуза. Казахский султан так же, как и цинский император, хотел усилить раздор в Джунгарии, тем более что к Даваци постоянно приезжали посланцы от симпатизирующих ему родов и просили: «Если он, Лобача, в Киргиз‑Кайсаках владельцем будет, то прислал на выручку их до 1000 чел. Киргизов, чего они и будут ждать три месяца».

Весной 1752 г. к казахам прибыл посланник Лама-Доржи. В источнике сообщается: «Послан был от зенгорского владелца Бекейбек во сте человеках калмык для разведывания о ноенах Дебачи и Амурса-ны, где и у кого они находятца по надежде к киргискому старшине Малай- Сары-батырю, который де и люди ево частые приезды в Зен-горское владение употребляют и приказал им быть у него с месяц и заподлинно о них разведать и как возможно привесть в ургу».

Малайсары‑батыр доброжелательно принял джунгарского посла и решил оказать ему посильную помощь. Человек, чьими усилиями был достигнут первый прочный мир с джунгарами, продолжавшийся уже на протяжении девяти лет, естественно крайне отрицательно относился к попытке обострить ситуацию. Малайсары был убежден, что необходимо немедленно выдать противников Ламы‑Доржи, тем самым подтвердив нерушимость договора 1743 г. Поддержал Ма-лайсары и прославленный батыр Джапек, в свое время томившийся вместе с Аблаем в джунгарском плену. Сын Джапека, известный среди джунгар под прозвищем Казак‑Сары, за свою богатырскую удаль пользовался большим уважением Ламы-Доржи и, почти постоянно пребывая в Джунгарии, так же, как и Малайсары, получил титул тархана.

Малайсары и Джапак отправили своих сыновей в качестве посланцев к керейскому батыру Каипу с просьбой выдать мятежников.

Кроме того, Даваци, Амурсане и Банджуру от лица Лама‑Доржи фактически была обещана амнистия. Но все попытки «с приласкатель-ным приветом взять и привести в ургу» беглых князей окончились неудачей. В нарушение всех традиций посланцы были по приказу батыра Каипа нещадно избиты плетьми и возвращены «с тем ответом, чтоб он, Малай- Сары, с зенгорской стороны не вспомогал и живущего у них Бикей-бека во сте человеках отпустил обратно».

В данной связи представляют интерес сведения, сообщающие о том, что в вопросе о предоставлении убежища беглым джунгарским князьям разногласия среди казахской элиты в какой‑то мере являлись конфликтом поколений. Так, в рапорте тобольского дворянина А. Плотникова сообщалось, что беглецов «старшины казацкие и отдать согласны, токмо де молодыя люди отдать не согласны».

Таким образом, смута в Джунгарии вызвала раскол среди авторитетных казахских правителей. Решить все противоречия можно было только на курултае. К усилиям Малайсары и Джапака, пытавшихся сохранить мир, примкнул