Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

В санитарный поезд после ранения его доставили в одних бинтах и гипсе. Гимнастерку и брюки пришлось выбросить еще в санбате — они были изрешечены осколками. Спустя пять месяцев, когда он выписывался из госпиталя, ему подсунули латаное обмундирование, наново выстиранное и пропущенное через вошебойку. Большой беды в этом не было — ничего лучшего ему и не могли предложить. Плохо, что он не проверил запись в вещевом аттестате. Там почти все значилось как новое. Ни в запасном полку, ни на офицерских курсах, куда его направили на повышение, он так ничего и не добился.

Пока он обивал грязь с сапог и собирался с духом, чтобы войти в штаб, на ступеньки легкой иноходью вбежал младший лейтенант. Полы шинели, брошенной на плечи внакидку, развевались позади него. Под шинелью сиял новенький китель, сшитый по фигуре. Младший лейтенант дважды притопнул у порога — с надраенных до лакового блеска яловых сапог скатились последние грязевые брызги. Увидав в полумраке незнакомого офицера, он небрежно приложил руку к пилотке и скрылся за дверью.

Часовой вызвал дежурного, тот бегло глянул на документы Копылова и разрешил войти.

Начальник штаба, пожилой майор, выказал вежливую, но ложную попытку привстать, когда Копылов представился ему. Федор обратил внимание на складной стул, на котором сидел начальник штаба. Должно быть, стул был прочным — майора нельзя назвать щуплым или худощавым. Его широкое и рыхлое лицо светилось благодушнейшей улыбкой, в руках он держал исписанный листок из ученической тетради. Копылову стало неловко, что он помешал майору дочитать письмо.

— Приказ из РАБа[1] был, вас ждали. — Майор добродушно улыбнулся Федору. — Толком не представляю ваших обязанностей. Два года обходились без шифровальщика. Ну, обо всем завтра. Вижу, устали с дороги. Посыльный проводит на квартиру. Располагайтесь, осваивайтесь. Коновалов, проводите лейтенанта и помогите отнести вещи, — меняя радушные интонации голоса на командные, приказал он солдату, по-свойски сидевшему за одним из столов.

— Разрешите прежде сходить в ОВС[2]. — Копылов выразительно поднял ногу в рваном сапоге, заштопанном проволокой. — А помогать не нужно: все мои вещи на мне.

— Счастливый человек, — рассмеялся майор. — На войне лишних вещей лучше не иметь. Обременяют.

— Лучше для кого? — по-простецки, не соблюдая уставных правил, ввязался в их разговор младший лейтенант, с которым Копылов разминулся в сенях. — Только для посыльного: ему тяжести не тащить, — сам же пояснил он.

С проворностью, неожиданной для его грузного тела, начальник штаба выбежал из-за стола. Длинная и свободная гимнастерка мешковато висела на нем, из-под ремня выпирало круглое и отвислое брюшко. Он придирчивым взглядом окинул Копылова с головы до ног и вдруг напустился на младшего лейтенанта:

— Немедленно одеть лейтенанта, моего нового помощника. Выдать все, что положено. Вот вам начальник отдела вещевого снабжения, — пояснил он Копылову, показывая на младшего лейтенанта.

— Это и так видно, — похвастался тот, распахивая шинель и выставляя напоказ свой китель. — Всякий уважающий себя начальник ОВС прежде всего должен сам обмундироваться.

— Это ты умеешь — знаем, — перебил его майор. — Как же вы ехали в этакой рвани на открытой машине? — вновь повернулся он к Федору, всплескивая руками.

Теперь уже Копылов не смущался, что все, кто был в комнате, смотрели на него. Ему нравилась обстановка в штабе — ни капли чопорной официальности. Видимо, с этим майором Петровым можно будет ладить.

— Я почти год ничего не получал из обмундирования, — объяснил Копылов. — А то, что выдали в госпитале…

— В госпитале? Так вы уже и ранены. Когда же это вас успели? Я думал, вы к нам прямо из училища.

О госпитале Копылов упомянул без всякого расчета. Среди офицеров в запасном полку да и на курсах, где он был до этого, едва ли не каждый второй был ранен. Кого этим удивишь? Но он не представлял себе толком, что такое БАО — большинство офицеров прослужили здесь с начала войны и не были отмечены ни единой царапиной. Получалось, что Копылов был исключением. Таких, как он, попавших в БАО из других родов войск после ранения, было всего несколько человек.

Копылов сходил на вещевой склад. Посыльный помогал ему нести полученное обмундирование. Квартиру Федору отвели невдалеке от штаба.

— Хозяйка молодая, одинокая, как раз для тебя.

Посыльный показал большой палец и смачно прищелкнул языком.

Дверь в сени была заперта, но хозяйка находилась у соседей, увидела их, когда заходили во двор, и прибежала. Она проводила Копылова в отведенную ему комнату.

— Располагайтесь, отдыхайте. Мешать не буду. — Голос у нее был сочный и певучий.

Однако молодой Федору она не показалась.

«Нашел молодую, — подумал он, оставшись один, — да ей лет двадцать пять, не меньше».

Спустя два часа, переодетый во все новое, умытый и посвежевший, Копылов снова завернул в штаб.

Майор Петров, сидя за тем же столом, вслух читал полученное из дому письмо — дрожащими пальцами на отлете держал листок из школьной тетради в клеточку. Внук-второклассник наставлял дедушку крепче бить фашистов и скорее возвращаться домой, потому что «бабушка очень устала жить и боится не дождаться».

Все невольно улыбались. Голос у Петрова дрожал, его волнение передавалось остальным, и это создавало в штабе почти семейную обстановку. И только лицо и поза машинистки не соответствовали общему настроению. Обхватив руками стол, она щекою легла на машинку, словно та была подушкой, и смотрела на Петрова с кривою улыбкой. Похоже, что она подавляла в себе истерический смех — так внезапно и резко передергивалось ее лицо.

Оторвав от письма повлажневшие глаза, Петров не сразу заметил Копылова, а когда разглядел, негодующе замахал на него руками.

— Отправляйтесь на квартиру и отдыхайте! Чтобы я вас больше не видел сегодня.

Отдыхать Копылову не пришлось. Не успел он раздеться и лечь в постель, как его вызвали в штаб. Получили приказ срочно перебазироваться под Гомель. Город был освобожден несколькими днями раньше.

Петров распорядился, чтобы Копылову дали