Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Разило прелым духом и псиной. Половина избы, по низу перегороженная плахами, засыпана была картошкой. На лавке, под окном, свесив ноги не до полу, сидела девочка лет шести. Услыхав голос чужого человека, она перепугалась, изловила за шею длинноногого неокрепшего теленка. Он пятился от нее, норовя высвободиться, но детские руки держали цепко.

— Ну, молодая, встречай гостя! — бодро проговорил Копылов заранее припасенную фразу. — Стол накрывать не нужно: гость сытый. Одевайтесь, пойдем аэродром от снега расчищать.

Не закончив еще говорить, понял: слова, сказанные им, прозвучали фальшиво, не натурально — вовсе он не умел быть развязным.

Женщина прислонила ухват к печи и, щурясь, но все еще не разглядев Копылова, смотрела в затененную половину избы. Лейтенант шагнул от двери, свет из печки упал на его погоны.

— Здравствуйте! — женщина торопливо и неловко поклонилась ему. — Сесть вот у нас не на что — разве на лавку?

— Чего же вы испугались? Не фашист — свой, — сказал он с досадой. — Место под аэродром выбрали возле деревни, нужно летное поле расчищать: завтра самолеты начнут садиться.

— Да разве ж я против, — заторопилась женщина, навряд ли толком разобрав, про какой такой аэродром идет речь, поняла одно только: офицер пришел звать ее из дому на работу. — Так вот они, — показала на девочку с теленком, — за ними кто доглядит?

Копылов хотел сказать, что за один день с теленком беды не случится, а девочку можно отвести к чьей-нибудь бабке, но бычок как раз начал прудить. Тонкая струйка шумно била в утоптанный земляной пол.

— Вот ведь удумал, паршивец.

Телок кончил мочиться, переступил копытцами через лужу.

— Отведите девочку к соседям…

Женщина молча глядела в угол.

— Ладно уж, — решила она. — Глашка, соседская девка, присмотрит. Только вот чугун направлю: Гланьке не под силу — за ней самой догляд нужен.

— Вот и порядок! — Копылов обрадовался, что так скоро уговорил женщину, ему хотелось сказать ей что-нибудь отрадное, напомнить, что самое худшее позади — фрицев прогнали. Он не знал только, с чего начать.

— С хозяйством одна управляетесь?

— Одна маюсь. Мужик, не знаю, и жив ли.

— До войны хорошо жили?

— Как же, — сразу согласилась она, — последний год по тридцать копеек на трудодень пришлось.

— По тридцать копеек!

— Много не скажешь, — признала женщина, верно поняв его восклицание. — Так ведь и тридцать копеек в грязи не валяются. Без них ни соли, ни спичек. По загнетам угли храним, друг к дружке за огнем бегаем. В ваших-то местах, откуда родом, больше на трудодень приходилось?

— Н-не знаю. Я в деревне не жил. Немцы у вас были? — перевел он разговор на другое.

— Стоять не стояли, а приезжали на машинах два раза.

— Грабили?

— Яички, сколько было, забрали, да петуха пристрелил один косоротый. Больше не нашли чего взять. У нас, по совести сказать, цыганам и тем нечего украсть.

Копылов вспомнил про свое второе задание.

— Можно тут найти женщину, у нас в столовой работать?

— Надолго или пока здесь стоять будете?

— Насовсем. В штат зачислим вольнонаемной, на довольствие поставим и обмундирование дадим, только без погон.

— Трудно такую найти… Если бы на месте… Бабы все детные, да и побоятся.

— Чего же бояться?

— Да уж так, привыкли бояться. От места страшно отрываться: дальше соседнего села редко кто был, а тут, вовсе уехать.

Во втором доме печь не топилась, было тихо и холодно. Копылов решил уже, что попал в нежилую избу, когда у стены послышался шорох. Щелкнул зажигалкой. Из-под лохмотин, скученных в углу, на соломе высвободилась стариковская голова, по-бабьи подвязанная платком — не будь редкой бороденки можно было посчитать за старуху. Дед с тупым безразличием глянул на огонек и снова нырнул под ватники.

Скрипнула дверь — вошла женщина с охапкой поленьев, громыхнула дрова на пол у печки. Устало, трудно дыши, села на скамью.

Копылов начал было объяснять, что нужно от нее, но женщина не дала ему кончить.

— Там написано, — показала она рукой на окна. — Иди, иди! Нельзя к нам. — Она произнесла это таким тоном, что он сразу поверил.

В темноте едва разглядел нацарапанное мелом на ставне короткое слово: «тиф». Потом уже, прежде чем заходить в избу, смотрел на ставни. Еще несколько домов были помечены мелом — тиф!

Он обошел все дома до края деревни и возвращался в штаб. Окна, озаренные пламенем печей, выделялись уже не так сильно — светало. Дым стлался по низу. Старенький «ЗИС-5», всхлипывая разношенным кузовом, катился посередине улицы, громыхая рессорами на отвердевших рытвинах, изредка останавливался. Женщины, подсаживая друг дружку, карабкались в кузов. Сидельников высовывался из кабины, озорно подбадривал их. Редкая отвечала ему.

У старшего лейтенанта Сидельникова вовсе не фронтовая должность — он начальник КЭЧ — квартирно-эксплуатационной части. В батальон он попал еще под Сталинградом. Его рассказы о том времени поражают Копылова: из всей зимней кампании сорок второго — сорок третьего года Сидельников запомнил одну туляремию — в БАО тогда чуть ли не каждый переболел ею. Сидельников рассказывал про болезнь так, будто под Сталинградом ничего, кроме эпидемии, и не было. Он искренне убежден, что Копылову повезло: в БАО попадают удачливые, как-никак второй эшелон.

— Эй, командир, к нам почему не завертываешь? — окликнули Копылова из сумрака. Женский голос был неожиданно бодрым и звонким.

На пустыре нечетко маячили две фигуры. Когда подошел ближе, одна из них обернулась остовом печной трубы, вторая — обгоревшим дверным косяком. Женщину заметил, когда та вторично подала голос. Сидя на корточках в бывшем подполье посреди пепелища, она саперной лопаткой разгребала золу, отыскивала не совсем обугленные картофелины, кидала в ведро. Мерзлая картошка стучала, как галька. Женщина наполнила ведро и распрямилась. Одета она в затасканный полушубок с ременной опояской вокруг талии.

— Нас почему обходишь? — снова спросила она. — Всех на подмогу зовете, а