Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

не узнала. Когда он поздоровался с нею, она безразлично кивнула ему. Майор, хотя и не знал Копылова, снисходительно улыбнулся лейтенанту, как человек совершенно уверенный в своей удаче.

Про Катерину Копылов забыл, но она сама отыскала его. И он обрадовался ей; ему хоть стало с кем разговаривать и танцевать. Он был особенно внимателен к ней, словно бы в отместку Шуре Чабанец, хотя та и не замечала их обоих.

Старший лейтенант, начальник клуба, крутился в самой толчее. Он знаком решительно со всеми, едва успевал пожимать руки да справиться: «Як делы?» Быть веселым и улыбающимся давно стало его всегдашним и непременным свойством. Отчасти, правда, он и по натуре такой. У начклуба был единственный недостаток: он не терпел никаких внеплановых развлечений. Едва он замечал, что многие парочки начинают хорониться в темных закутках, как тотчас придумывал новую затею, в которой должны участвовать все.

— Хлопцы и гарни дивчины! — неприметный в толкотне начальник клуба надсаживал голос и хлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.

На выручку ему подоспел баянист: подделываясь под украинский говор начальника, объявил:

— Слухайте, шо батька каже!

Начальник клуба взобрался на скамью.

— Слухайте мине…

Федор и Катерина приткнулись у стены недалеко от выхода. Рослый летчик пробивался к ним, издали подмигивая Катерине.

— Давно тебя не видно. Почему не приходила?

— Нужды не было, — оборвала его Катерина. — Пошли, — потянула Копылова за рукав к выходу.

Федор оглянулся, напоследок выхватил взглядом из гущи улыбающееся лицо летчика, недоуменно смотревшего вслед им.

— Игру теперь затеют с ремнем, — сказала Катерина, когда они вышли в темень.

— Кто этот капитан? — спросил Копылов.

— Из полка. Давно ко мне пристает. — В темноте Катерина поймала его за руку. — Пойдем на середину, иначе в грязи утонем.

Теплая ночь по краю неба играла зарницами. Нельзя было понять, настоящие это зарницы или сполохи от разрывов снарядов на передовой. Ни канонады, ни грома не доносилось.

Идти можно было только по колеям, продавленным колесами машин. Дорога виляла со стороны на сторону, обозначенная о боков увалами присохшей сверху грязи. Копылов шагал по одному колесному следу. Катерина — по другому. Летние деревенские запахи наполняли неподвижную темь. Даже на близком расстоянии фигура женщины растворялась в ночи, загадочным светлым пятном рисовалось неразличимое лицо.

— Обрадовалась я, как тебя увидела, — удивляясь сама себе, призналась Катерина. — Про меня никто не скажет: слезливая — не Тося. А ведь едва утерпела. Вот бы посмеялся, когда начали бы тебя поливать в два ручья. — Голос ее сделался глуше, ей приходилось смотреть под ноги: на перекрестке улиц горы грязи дыбились вдоль и поперек, их едва можно разглядеть. — А кто ты мне? Поди, и не вспомнил ни разу. А я потихоньку у кого только не выпытывала про тебя. Никто ничего сказать не мог: что с тобой? Жив ли? А кто ты мне? — опять задала она вопрос себе самой. — Видать, мне на роду написано убиваться по кому-нибудь. В деревне про меня говорили: бессердечная. Это, когда узнала, что мужика убили, на людях не ревела — ночью в подушку. А у нас принято на виду, чтобы все слышали. А я крепилась. Другие причитают, ровно своим криком меня стыдят. Плакать-то было по ком: в деревне, считай, через дом мужиков выбили, может, и больше — не все ведь еще и знают. Мне-то из десятых ушей пришло. Не знала и верить ли, да после — год ни весточки — поверила.

«Странно, с чего ради она так привязалась ко мне? — подумал он. — Ничего ведь между нами не было».

— Стой, кто идет?! — окрикнули их из темноты.

Сноп света пересек дорогу — черные тени отпечатались на смоляно поблескивающей жирной земле.

— Свои, — ответил Копылов. На миг увидел угол крыльца, яблоневый куст перед домом и затененную фигуру часового. Солдат узнал их и погасил фонарик. Плотная, почти ощутимая темнота стиснула их. Пришлось ждать, пока снова можно стало различать глубокие, точно рвы, промятины — следы автомобильных колес.

— Вот и прибились, — объявила Катерина, перешагивая через грязевый бугор.

Три низких окошка проемами синей стекольной глубины вдавались в бледную стену мазанки.

— Крайнее — наше, комната у нас на двоих с Тосей. — Катерина нашарила щеколду, открыла калитку.

В колесе над хатой зашевелились аисты, но быстро успокоились.

Копылов за руку остановил ее у распахнутой калитки. Катерина легонько подалась на него грудью, тепло дыша ему в щеку. Он обнял ее, сомкнув пальцы за ее спиною. Почувствовал, как упруго и сильно выгнулась она, наваливаясь плотной тяжестью на его руки. Крепче сдавил ее напружиненное тело.

За избой под черной массой вязов чуть светилась соломенная крыша сеновала. В обнимку они добрались до двери. Калитка с тихим бряком сама захлопнулась за ними.

Необмолоченные снопы хлеба навалены были у самого входа. Едва шагнув внутрь, они споткнулись и упали. Катерина рассмеялась, хотела встать. Он не дал ей подняться…

Катерина, сидя, причесывала волосы — после госпиталя они не отросли у нее даже до плеч. Ему не видно ни ее лица, ни двигающихся рук, и лишь по тихому шелесту да по тому, что она изредка задевала его локтем, он догадался, что она делает. Он лежал рядом на придавленных снопах. Хруст соломы под ним напоминал потрескивание поленьев в печи — тесная сараюшка, где зимой ютилась Катерина со свекровью и пацаном, наплыла в память из прошлого.

— Мальчонку с собой возишь или с бабкой оставила? — поинтересовался он.

— Твое ли это дело… — Катерина вдруг заплакала, ткнувшись горячим лицом ему в грудь.

Он растерялся, стал гладить вздрагивающие ее плечи.

— Не жалей, — Катерина сняла его руку. — Все-то время ждала, боялась: спросишь. Привыкать уже стала — разбередил. А не вспомнил, еще бы пуще измучила себя. Хотела, чтобы вспомнил, и боялась. Зимой, пока без памяти в заразном корпусе по койке металась, свекровь умерла. Сутки, может больше, прошли, когда соседи наведались — мальчонка окоченел. Морозы стояли — помнишь? — земля в огороде бухала по ночам,