Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Кто бы на его месте не взбеленился? Из-за чьей-то ошибки он провел бессонную ночь да еще разбередил покалеченную ногу.

В комнате еще пахло эфиром, Синьков укладывал в санитарную сумку шприц и ампулы. Бовкун примащивал к живому обрубку деревянную ногу.

Смотреть на уродливый, неровно заживленный торчок живого мяса было не по себе. Нужно было помочь Бовкуну распутать ремни, которыми крепилась деревяшка, но Копылов не смог пересилить невольного чувства гадливости — отвел глаза в сторону. Пристегнуть ногу помог Синьков.

— Ничего не скажешь — мерзкая штука. Самому тошно на нее смотреть, — сказал Бовкун, взглянув в лицо Копылова.

Федор торопливо начал объяснять ему, почему переврали телеграмму.

Бовкун слушал его, не вникая в суть.

— Во всем я виноват, — сказал Копылов. — Радист — новичок.

— Сами разберетесь, кто из вас виноват. — Бовкун повеселел: боль в культе не мучила его больше.

Начальник РАБа уселся в машину. Водитель давал прогазовку. Майор Петров юлил вокруг машины, самоотверженно лез начищенными сапогами в самую грязь.

— В другой раз случится такое, с тебя спущу шкуру! — пообещал Бовкун.

Пока Федор опечатывал сейф с документами, остальные офицеры разошлись по квартирам. Рассвет едва начинал брезжить, можно было еще выспаться.

За столом сидел один майор Петров. Он вообще спал помалу, нередко заваливался в штаб среди ночи, мучимый бессонницею и беспокойством. Коптилка освещала его лицо, под глазами висели мешки, обведенные четкой полоской тени — будто кто нарисовал их. По лицу скользила жалкая улыбка.

— Зачем вы терпели? Оборвали бы его.

Петров удивленно вскинул ресницы, долго смотрел в лицо Копылова. Уставшие глаза его мигали и слезились из-за чада, который распространялся в комнате от неровно горящего фитиля.

— Ты бы, пожалуй, и оборвал, — тихо сказал он. — А чего бы добился? Вылетел бы из БАО, как пробка!

— Выходит, можно все стерпеть, чтобы только на передовую не попасть? Плевал я на ваше БАО! Да хоть сейчас на передовую — дадут взвод, и ладно.

Петров взял со стола металлическую линейку и ребром провел по фитилю, снимая нагар. Пламя вначале осело, потом выправилось. Пальцы у Петрова дрожали, линейка едва не выпала из руки.

«Ну, чего я разгорячился? — подумал Федор. — Вылез со своим взводом. Подумаешь, храбрец!»

— Ты вот себе нежился в теплой постели в обнимку с бабой, — упрекнул его Петров, — а досталось мне. У Бовкуна не язык, а жало. А сегодня он совсем взбесился.

«Так Бовкун оттого и взбесился, что ты сносишь все. Он от этого только больше вскипал», — подумалось Копылову.

— Ты вот спрашиваешь, почему терплю? — Яростные ноты в голосе майора поразили Федора. — Тебя удивляет? Да знаешь ли ты, что у тебя может быть больше права не стерпеть, оборвать любого: ты воевал — ранен! А меня всякий может осадить: «Помалкивай, штабная крыса! Окопался в тылу и помалкивай!»

Петров сник и устало сел на табурет.

— Вот напишу приказ: всем штабным офицерам ночевать в штабе, — неожиданно высказал он. — А то развели!

— Ладно, — зевнул Федор, — пока приказ не подписан, пойду досыпать на квартиру.

— Лейтенант Копылов! — голос майора неожиданно сорвался на крик.

Федор обернулся. Лицо Петрова налилось кровью, на висках набрякли узлы вен.

— Приказываю завтра же переселиться в штаб. Категорически запрещаю вашу незаконную связь с этой… с этой женщиной!

Еще вчера Копылов, возможно, принял бы угрозу всерьез, а теперь точно знал — не будет никакого приказа. Просто, майор вскипятился с большим опозданием: наверно, до него только сейчас дошли оскорбительные ругательства Бовкуна.

Да и сам майор Петров вовсе не был таким постником, за какого выдавал себя. То, что он живет со штабной машинисткой, знали все. Копылова всегда удивляло, зачем начальнику штаба нужно было прикидываться святошей: Петров и машинистка никогда не занимали одной квартиры. Майор пробирался к ней крадучись, в темноте, и возвращался до рассвета в свою холостяцкую конуру. Сколько лишних мучений при его-то грузном сложении.

3

Когда крупные операции на фронте прекращались, жизнь в БАО быстро приноравливалась к временному затишью. У офицеров появлялась уйма свободного времени: все текло своим чередом, как бы и без их участия. Дни и недели проходили в томительном ожидании нового наступления.

Утрами наперебой звонили в роту связи узнать у радистов, что передано в очередной сводке информбюро. Труднее всего представить общую обстановку на фронте именно тем, кто находится вблизи передовой, не говоря уже о тех, кто сидит в окопах, — события, что происходят на крохотном участке впереди своих позиций, заслоняют общую картину. Всегда кажется, что главное здесь и сосредоточено. А в сводке, глядишь, даже и не упомянут про это направление.

Днем еще придумывали заделье: инспекции, комиссии, политучеба — свободные вечера чаще всего тратились на игру в домино.

На квартире у Сидельникова собралась мужская компания. На столе — раскупоренные банки американской колбасы, тарелка спелой черешни, огурцы и домино. Спирт во фляжке, на всякий случай, прятали под столом. Партнером Копылова был Сидельников, против них играли начальник отдела ГСМ старший лейтенант Никитин (этот человек ведал хранением и выдачей горюче-смазочных материалов) и командир взвода из роты связи лейтенант Глушков.

Разные причины влекли их в одну компанию. Пожалуй, лишь у Никитина была слабость к выпивке. Ему одному приходилось перебарывать себя, не прикладываться к фляжке в горячие дни наступления, когда постоянно требовалось сохранять здравый рассудок и готовность действовать обдуманно. Лейтенант Глушков пользовался любым предлогом, чтобы не быть у себя в роте. Сидельников принимал всех без разбора, из каждого знакомства умел извлечь выгоду. Копылов тянулся в компанию от скуки. Ему приходилось неволить себя, принуждать глотать неразбавленный спирт, чтобы не запятнать репутацию фронтовика. А то еще усомнятся — был ли он в окопах. Сам-то Копылов отлично знал, что перед боем к водке тянулись больше те, у кого сильнее тряслись поджилки. Но такое уж утвердилось всеобщее мнение: фронтовик должен