Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

и лейтенант Копылов. С трудом заставил себя испытать волнение: мешала не зачеркнутая в памяти отвратительная вчерашняя сцена. Не хотелось вспоминать всего, что он наговорил Катерине сгоряча. И вовсе не сгоряча, а хуже — спьяну. Правда, всего он и не помнил. Его мучило, что он-таки стерпел выходку Сидельникова. Дело не в том, были у начальника КЭЧ основания для грязного намека или не были — скорее всего были, — Федор обязан был швырнуть костяшки домино в лицо сплетника. Но тут же сам внутренне поморщился. Ничего путного из этого не вышло бы — не дуэлью кончилось бы, а потасовкой. И сейчас Копылова коробило бы от воспоминаний их драки. Глушков и Никитин растащили бы их, потом начали бы мирить… Пошло и гнусно. С ним ли, с Федором Копыловым, могло все это случиться?

Завтра он расстанется с Катериной. Гадко продолжать дальше связь с женщиной, которая ему не пара. Для нее это не будет неожиданностью. Она с самого начала знала, на что шла. Не рассчитывает же она на то, что после войны он потянется за нею в нищую деревню отстраивать на погорелье новый дом. «Нет мне другого угла, кроме тех головешек». Самое лучшее уйти от нее, но уйти с достоинством, не роняя чести, не припоминая ей никаких мерзостей — просто выкинуть из головы все сплетни, какие слышал про нее. Правда, хочешь не хочешь, нужно будет забрать у нее свои вещи, а при этом невозможно сохранить достоинство: придется рыться в узлах, где сложено и его и ее белье.

Во сто крат легче было ему весной сорок второго года под Сухиничами, когда он во главе своего малочисленного взвода бежал по вязкому болоту на вражеский дзот и их редкую цепь немцы поливали из пулеметов. Ни колебаний, ни страха он не испытывал тогда. Все было ясно — судьбу решала стремительность, с какою он ничком плюхался в болото между кочками, переползал и снова вскакивал на ноги, чтобы пробежать еще десяток шагов. Из того испытания огнем он вышел, как говорится, с честью. Жаль, что опыт, приобретенный в первом бою, ничем не мог помочь ему теперь, в обыденной жизни.

Все-таки чудак Никитин — чему завидует? Что он лишен возможности схлопотать осколок или разрывную пулю?

Копылов поймал себя на том, что он рассуждает сейчас в точности, как Сидельников — цинично. Ведь ясно же, что Никитина мучает больная совесть. Он всерьез страдает, что не может воевать, как другие, рискуя жизнью. Именно эта странность в характере Никитина и влекла к нему Копылова.

К назначенному пункту добрались среди ночи. Одноэтажные домишки тонули в пахучей тени садов. Неуемно брехали собаки. Село беспланово раскинулось вдоль тихой речки. Сонная заводь светилась отражением звезд… Дремотная дубовая роща встала между двух улиц на берегу ручья, текущего в реку. Под дубы свернули бензовозы — обморочная сельская тишина наполнилась ревом перегретых моторов. Лучшего места для маскировки, чем в роще, наспех не найти. Связисты туда же пригнали рацию, и вскоре затарахтел движок.

Начальник КЭЧ подавал в темноте свой осипший голос то там, то тут, указывая, где кому располагаться на ночь: какие дома занять ротам, какие оставлены под общежития для пилотов и техников, в каких поместятся отделы, где будут квартиры комбата, начальника штаба, замполита. Офицеры помладше измышляли ночлег сами.

Вот уж когда Сидельникову приходилось изворачиваться по-настоящему: раньше всех разведать, где получше и попросторней дома и семьи поменьше, решить, кого и куда на время переселить… Все же свое дело он знает и выполняет добросовестно, как говорится, «и тем содействует общему успеху». Самого Сидельникова вполне устраивает такое участие в войне. Никаких угрызений совести он не ведает.

Копылов решил спать в кабине.

Катерина вскоре разыскала его.

— Идем. Ты же голодный. Мы с Тосей заняли пристройку — отдельный вход, две комнаты.

Он послушно побрел за нею. Больше всего ему хотелось есть, а Катерина, уж наверно, что-нибудь припасла для него.

Ни он, ни она не вспоминали вчерашнее.

* * *

В декабре снова перебазировка. Вначале, как бывало часто, перебросили небольшую комендатуру. На этот раз ее возглавил Никитин. Копылова двумя днями раньше вызвали в штаб армии за новыми шифрами. Он возвратился спустя неделю. Долго бродил по незнакомым улочкам, отыскивая свою часть. В местечке стоял зенитный дивизион и был пехотный полк на переформировке. Тут же были штабы каких-то тыловых подразделений. Копылов начал было уже сомневаться, верно ли ему указали новый адрес: в крохотном городишке не осталось места, где бы могли разместиться еще аэродромный батальон и авиаполк. Он оказался прав наполовину: истребительные эскадрильи и службы БАО квартировали не в самом городишке, а в деревне, которая примыкала к его окраинам.

В штабе, помимо машинистки и дежурного, он застал Никитина. Тот сидел за пустым письменным столом в неловкой позе, перекосившись и вытянув шею.

— Милости просим. Заждались, — приветствовал он Копылова, повертываясь к нему всем корпусом.

Из-под расстегнутого ворота гимнастерки сверкнуло марлевой белизной.

— Где это тебя угораздило?

— Не говори, — отмахнулся Никитин.

— Старший лейтенант склад спас, сам чуть не погиб, — с восторгом в голосе начала объяснять машинистка — обрадовалась, что нашелся свежий человек, который ничего еще не знает.

— Ну, довольно, довольно, — пытался остановить ее Никитин.

Не тут-то было. Никитин махнул рукой и вышел на крыльцо.

Всех обстоятельств машинистка не знала. Отчего и как загорелся овин, нарочно ли его подожгли, или кто-нибудь по небрежности бросил непогашенный окурок в солому… Машинистка считала — был умышленный поджог. Пожар занялся мгновенно — пламя столбом взвихрилось в ночное небо. Огонь мог перекинуться на соседние постройки: половина домов тут крыты соломой. А поблизости находился склад ГСМ. Хотя цистерны с горючим были окопаны со всех сторон и закрыты дерном, но остались бочки с мазутом и автолом, только что привезенные и сгруженные между овином и складом. Стоило вспыхнуть одной…

Пока по тревоге подняли аэродромную роту и роту связи, Никитин сражался с огнем в одиночку: перекатывал бочки на безопасное расстояние — лез в самое пекло. Гимнастерка на нем начала тлеть. На нее попадали искры и угольки — они дождем сыпались вокруг.