Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Давайте, только живо! — решил он, показывая водителю, где подворачивать к складу.

Часовой приволок две слеги и, отставив винтовку, стал помогать Багнюку и Копылову закатывать в кузов рулоны.

— Живее, живее, — торопил сержант, озираясь.

Когда бумагой заставили весь кузов, он, забыв про свои сапоги, кинулся поднимать задний борт.

Назад выбирались через центр Варшавы. Копылов, притиснутый рулонами, нетерпеливо ждал, когда кончится город и минуют КПП, чтобы пересесть в кабину.

В центре тоже были развалины — не на чем взгляда остановить. На перекрестке площади движением машин управляла коротышка-регулировщица в солдатском бушлате. На сером и пыльном фоне издали замечалось ее полудетское, сосредоточенное лицо. Танкисты в толстых замасленных шлемах высовывались в раскрытые люки, угрюмо смотрели на растерзанный город. Замечали регулировщицу, перекидывались с нею одним-двумя словечками. Проехав, оглядывались. Но скоро же и забывали про нее: слишком подавлял каждого вид нескончаемых развалин.

Девушка, не забывая размахивать флажками, отвечала танкистам, в мгновенной улыбке показывая четко поблескивающие зубы. С виду ей лет восемнадцать, не больше — по возрасту как раз Таня Чекалина.

Недавно Копылов получил от Тани наивное и восторженное письмо. В нем, правда, были и совсем не детские слова:

«Всем нам пришлось повзрослеть. Я говорю не только о себе, но и о тех, кто младше, больше даже о них — о девочках и мальчиках. Так что вы не очень презирайте нас. Иногда мы даже кажемся себе взрослее вас, ушедших на войну. Похоже, что так оно и есть. Я, правда, очень немногих знаю, раненых. Они изо всей силы хотят казаться взрослыми. Не сердись, что так пишу. Я не хвастаюсь. Мы взрослее не потому, что нам было труднее, — у нас больше было времени думать обо всем…»

В самодельный конверт, склеенный из старой тетрадной обложки, вложена фотокарточка. Курносое, наивное лицо, по-детски гладкий и выпуклый лоб. Наверно, и возраст прибавила себе — не скажешь, что восемнадцать. Федор не ответил ей и не знал, что отвечать. Но фотографию сохранил. Возникало успокоительное, даже радостное чувство, когда он смотрел в поблескивающие на глянцевой бумаге зрачки ее раскрытых глаз.

Еще год-полтора назад он бы ответил без промедления. У него, как и у многих фронтовиков, возникали уже не раз заочные знакомства. Доходило даже до объяснений в любви. Потом что-нибудь случалось, менялись и терялись адреса, и он завязывал новую переписку.

О Таниной фотографии Катерина тоже узнала. Он разглядывал ее, когда Катерина неожиданно забежала из столовой в середине дня перед ужином. По первому мгновенному толчку от хотел скрыть от нее, куда-нибудь запихнуть карточку, но сразу же устыдился. Нарочно положил на видное место. Катерина глянула мельком и направилась к умывальнику — он тут же в углу был спрятан за ширмой. Долго терпеливо бряцала железным соском, плеская воду в таз. Потом еще дольше вытирала руки полотенцем.

Хоть был еще день, но светло по-настоящему было только у окошка. Катерина туда и ушла. Прислонясь спиной к косяку, медленно и внимательно рассматривала карточку, бережно держа ее пальцами обеих рук за края. Это тянулось долго, долго. Мельком перекинула взгляд на него и снова на фотографию, потом еще раз на него и на фотографию. Положила на стол.

— Я думала: твои кто, — сказал она. — Пойду — мы ведь еще с ужином не управились.

…На другой стороне площади в нижнем этаже напрочь разваленного здания Копылов увидал страдную вывеску, зазывно поблескивающую свежей краской. «Баръ» — прочитал он. В дверях заведения возник человек в черном фраке с блестящими лацканами, с белой салфеткой, небрежно переброшенной через руку. Это было и вовсе невиданное зрелище — словно бы и не реальность, а сцена из старого немого фильма.

Копылов велел Багнюку свернуть в ближний заулок: вдруг в этом баре можно пообедать? На первом этаже в самом дело поместилось частное заведение. Выше громоздились останки голых стен и щерилась стальная арматура. В тесном зальце пахло сосисками и кофе. Нашелся и свободный столик. Официант, обметая салфеткой пустой стакан, кинулся навстречу — это был тот самый тип в черном, которого Копылов видел у входа.

— Проше, — светлая пролысина в редеющих волосах на короткое время блеснула в склоненной перед Шурочкой макушке поляка.

Пар поднимался от тарелок, на которых остывали пухлые сосиски, от стаканов с чаем и кофе. Всюду тускнели зеленые фронтовые погоны. За столиком у стены сидели двое в американской форме.

Поляк — он хозяин заведения, он и официант — одною улыбкою и пригибом спины умел выразить любые чувства: перед Шурочкой почти готовность расстелиться, Копылову — услужливая вежливость, к Багнюку в замасленной телогрейке — принужденное внимание. Когда он переходил к другим столикам, черная спина его изображала новые оттенки и степени любезности. Перед американцами он застывал по-особенному почтительно, но вместо с тем сохраняя достоинство, а улыбка на его лице утекала куда-то внутрь. Видимо, самого хозяина несколько ошеломляла выпавшая на его долю миссия. Впрочем, незначительную потерянность он скорее изображал, чем испытывал на самом деле. Пожалуй, ему доставляло наслаждение царствовать в своем крохотном мирке.

Шурочка сняла шинель и повесила на спинку стула. Пока она одергивала на себе гимнастерку, расправляла портупею, взгляды всех мужчин скрестились на ней. Американцы, только что громко говорившие между собой, замолчали.

Все это Копылов подмечал между прочим: он сам был порядком ошарашен — бар с пробоинами в потолке и стенах возник посреди развалин, как видение. Одну стену зала целиком завешивал ковер.

Меню, отпечатанное под синюю копирку на машинке с русским шрифтом, лежало на столике.

— Сперва принеси сосисок, батон и две бутылки пива, — потребовал Багнюк у вторично подоспевшего официанта. — Я пойду в машину, не стибрили бы чего, — прибавил он для Копылова.

Официант с бесцветной улыбкой выслушал солдата и повернулся к Копылову, давая понять, что склонен прежде всего выполнять распоряжения офицера.

— Принесите сначала ему, — подтвердил Федор.

— Одна секунда, — официант проворно крутанулся на каблуках и скрылся на кухне.

Багнюк что-то нелестное буркнул вслед поляку.

Официант