Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Внезапно замолчала, ему послышалось, что она плачет.

— Шура, — сказал он, наполняясь нежностью. — Ты напрасно так… Я никогда о тебе ничего такого не думал. Я люблю тебя… Пусть все, что говорят, правда, мне наплевать, я все равно люблю. Не как другие — серьезно. Я женюсь на тебе.

Он услыхал сдержанные всхлипывания и неловко обнял ее. Она плечом скинула его руку. И он вдруг понял, что она вовсе не плачет, а смеется, еле сдерживая себя, чтобы не захохотать громко.

— Бог мой! Он поверил всему, — совсем другим голосом сказала она, продолжая смеяться через силу. — Он благородный, он великодушный, он прощает меня. И это после всего, что я наговорила на себя, что нашептали ему другие. Хорошо, женимся. Только куда Катерину денем? — серьезно спросила она.

— Какую Катерину? — удивился он, в самом деле не сразу поняв, о ком она говорит.

— Он даже не знает Катерину! Забыл? Короткая же у тебя память.

Она замолчала надолго и перестала смеяться.

— Истеричкой становлюсь. Не обращай внимания, — сказала она обычным голосом. — У тебя закурить есть?

— Только махорка.

— Все равно. Сверни сам — я не умею.

Он свернул и ощупью передал ей самокрутку. Вытащил из кармана зажигалку.

— Заслони огонь, а то хозяин опять заругается, — прошептала она.

Она прикурила, торопливо, судорожно затянулась и поперхнулась дымом.

— Не привыкла еще, — сквозь кашель призналась она. — Научусь когда-нибудь. Всему ведь можно научиться, правда?

На шоссе слышался шум проезжающей машины, она остановилась напротив дома с невыключенным мотором.

— Багнюк? — спросила Шура, поднимаясь.

— Нет, — решил Копылов: мотор у этой машины стучал бодрее, чем у их старой полуторки на износе.

Кто-то резво прошагал мимо окон и вбежал на крыльцо. Шурочка бросила окурок и затоптала. Копылов встал, отряхивая с шинели цепкие соломенные струпья.

— Есть попутная машина — «виллис». Домчит за пять минут, с ветерком, — громко объявил вошедший капитан, тот самый, что распоряжался на временном КПП.

Он обращался к Шурочке, умышленно не замечая Федора.

— Поедем? — неожиданно весело спросила Шура, окидывая Копылова настороженным взглядом.

— Неудобно оставлять…

— Багнючок без тебя доедет. Бумага никуда не денется. Верно, капитан, не пропадет наша бумага?

— В машине только одно место. Старшему лейтенанту придется подождать, — сообщил капитан.

Она заколебалась, и Копылов мстительно обрадовался, надеясь, что Шурочка откажется от услуги. Но она согласилась:

— Я поеду. Мне и так от майора нагоняй будет за самоволку.

Втроем вышли из дому. Хозяин босиком проводил их до порога, заложил дверь на крючок.

Ветер порывами прицельно хлестал в лицо. Шура спряталась за плечо Копылова и вцепилась пальцами в его руку.

У обочины нетерпеливо толпились четверо офицеров. Шуре уступили место рядом с водителем, остальные тесно сдвинулись позади. Капитан тоже сел с ними.

— И вы едете? — спросила Шурочка.

— Вызвали. Утром нужно быть в штабе, тыла армии, — объяснил капитан. — Укройтесь, а то просквозит, — сказал он, отдавая Шуре свою плащ-накидку.

— До свиданья, рыцарь, — улыбнулась Шурочка Копылову. — Не позабудь полушубок. Синьков убьет меня! — прокричала она, когда машина уже тронулась.

Рубиновый глазок заднего подфарника стремительно летел в ноющую голосами ветра прорву ночи. Гул мотора не доносился Копылову. Свет чиркнул по кирпичной стене, — кажется, это был тот самый госпиталь, где оставила Никитина.

Копылов не захотел возвращаться в дом и снова будить поляков. Над дорогой там, где остался шлагбаум, чуть виднелось небольшое зарево — это из печной трубы сыпались искры. Федор направился туда. На шоссе было пустынно и одиноко. Ветер подгонял его в спину. За шумом ветра Копылову мысленно различались голоса — Шурочкин и свой. Он заново перебирал в памяти все сказанное ими недавно. Не хотелось вспоминать свое дурацкое, нелепое признание. Ведь он говорил искренне, он думал, что она мучается, страдает, а она — смеялась. Над чем она смеялась?! Неужели над ним! Ну, и пусть. Он тоже шутил. Неужели она поверила? Вот потеха, если поверила.

«Вот потеха, если поверила», — он долго твердил эту фразу, чуть не вслух, и от частого повторения слова потеряли смысл — мысленно он говорил: «Вот потеха, если поверила», — а думал совсем уже другое.

Он пытался представить себе Шурочку, сидящую в чужом «виллисе», слушающую шутки и отвечающую на заигрывания незнакомых офицеров. Теперь, когда они рассмотрели ее хорошенько — должны были рассмотреть, — они не станут дремать. Судя по их виду, они давно в пути, изрядно устали и только что клевали носами. Присутствие Шурочки взбодрит их.

Сейчас он больше злился на капитана, чем на нее. Если бы Шура отказалась ехать, он простил бы ей все и снова бы повторил, что любит, любит. Встал бы перед нею на колени, унизился как угодно, только не так вот, как вышло — остаться ни при чем.

Малозначительный случай припомнился Копылову. Летом сорок второго года, сразу после училища, его назначили командиром взвода в действующую армию. Батальон, в который он попал, незадолго перед тем сняли с передовой, отвели во второй эшелон рыть окопы и блиндажи для запасных позиций. Копылов — необстрелянный желторотый командиришка взвода в новом хэбэ, с необношенным ремнем и кобурой из искусственной кожи, приторно-желтого цвета — все так и кидалось в глаза, кричало: новичок! Наверно, поэтому он и попался на глаза начмаску, и майор прискребся к нему. Проезжал мимо на машине и из всех выбрал именно его, Копылова. Правда, придрался за дело. Солдаты под наблюдением Копылова дерном маскировали свежий бруствер, когда перекрытия не были еще положены и место для них не оставляли — застилали все сплошь — явно лишняя работа. Майор, невысокий, сутулый мужчина, в застиранной гимнастерке, распекал Копылова за недогляд и постепенно входил в раж. А Федор стоял перед ним в струнку, как на учении, злобно уставясь