Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Никитин поморщился: то ли ему не по душе было легкомыслие Федора, то ли от боли.

— Крепко меня покорежило — не выкарабкаюсь. Ты вот что: если что, напиши домой.

Копылов молчаливым кивком обещал: напишу.

— Как-нибудь… Сам придумай… Для пацана ведь.

Никитин улыбнулся Копылову виноватой и униженной улыбкой.

— Напишу, как нужно, — заверил Федор. — Ты не мучайся. Может, еще…

Он хотел добавить, что, может, и не понадобится писать, выздоровеешь и напишешь сам, но Никитина скорчило от боли, и он все равно не мог бы услышать утешительных слов.

— Идите же, идите, — выпроводила Копылова обеспокоенная сестра.

Багнюк осматривал свою машину, похлопывая ладонью по остывающему капоту, и носком пинал в ухающие баллоны.

— Крепись, старушка, до Берлина чуток осталось.

Заметив вышедшего Копылова, смутился.

— Барахлит, стерва. Вкладыши бы сменить, да нету, — пожаловался он. — У вас махорка или табачок?

— Махорка. — Федор достал измятую отполовиненную осьмушку.

Багнюк начал скручивать цигарку.

— Как он? На подсосе? — кивнул в сторону госпитальных окон.

— Плох, — согласился Копылов.

— Последнее время гонял на своем трофейном драндулете, будто нарочно нарывался попасть в аварию, — сказал Багнюк, извлекая из штанов кресало и трут.

Копылов дал ему прикурить от зажигалки.

На крыльцо вышла Шурочка, грустная и заплаканная. Она оформила документы и повидала Никитина — его уже поместили в палату.

Двое санитаров семенящей полурысью обогнали ее. Носилки в их опущенных руках оттягивались под тяжестью. Мертвое тело было накрыто простыней, закапанной не то йодом, не то кровью. Босые пятки торчали наружу. Санитары с носилками протиснулись в распахнутую дверь подвала. Солнце проникало в него только на верхние ступени лестницы.

Шурочка не собиралась ехать дальше, хотела ловить попутную машину в обратную сторону.

— Разве тебе не интересно посмотреть Варшаву? — спросил Копылов.

— Говорят, там одни развалины.

— Что-нибудь уцелело. Потом станешь жалеть, если упустишь случай.

— Ладно, пусть мой начальник позлится, — решила Шура.

Сели в кабину втроем.

Нагретое шоссе начало парить, в мокром асфальте отражались голые придорожные кусты. Освещенная солнцем макушка костела ненадолго возникла в стороне и снова пропала за отлогой чертой горизонта. Полуторка, выбиваясь из сил, катилась навстречу тугому ветру. Надсадно ревел старый мотор, захлебываясь от непосильной нагрузки.

— Что-то твоего Прутского не видать? — поинтересовался Копылов.

Шурочка скосила на него глаза.

— А ты разве не знаешь? — спросила она. — Их дивизию передали ВВС Войска Польского. Говорят, он женился на польке, чтобы уж совсем поляком стать.

— Я ничего не знал, — смутился Федор. — Я бы не стал спрашивать.

— Да ничего особенного — я привыкла. Ко всему привыкла, — прибавила она с невеселой улыбкой.

Шурочкино молчание казалось многозначительным. Она как будто вовсе забыла про Копылова, погрузилась в себя. Он не мог отвести взгляда от ее лица, что-то новое появилось в знакомых чертах. То не было привычное выражение по-детски беспечной радости — скорее уж состояние озабоченности и неразрешенной мысли. Это новое выражение ее лица не сказать чтобы старило Шурочку, но делало взрослее. И такую, как сейчас, Копылов любил ее еще сильней, и его подмывало сказать ей об этом прямо сейчас при Багнюке.

Впереди на перекрестке показался шлагбаум. Багнюк затормозил, полуторка остановилась. Копылов перелез в кузов: втроем в кабине не полагалось. Запахнулся поверх шинели в Шурочкин полушубок. Запах выделанной овчины казался приятным.

Скоро увидели окраину. Издали Варшава больше походила на город; когда подъехали, видно стало: повсюду — развалины.

Полуторка катилась по дну мертвой улицы. По сторонам дыбились искореженные взрывами щербатые стены. Голубое небо проглядывало в пробоины и ниши. Под сбитой штукатуркой свежими ранами темнела оголенная кирпичная изнанка. Проезжая часть кое-как была очищена для прохода машин в один ряд.

Найти склад оказалось не просто. Командир автороты назвал только примерное место, где видел его, — он и сам точно не запомнил. Колесили по непролазным улочкам.

Человек двадцать мужчин и женщин расчищали заваленный вход в подвал. Старуха в черной шали, негромко причитая, не сводила обезумевшего взгляда с моста раскопки. Появился ксендз в длиннополой сутане, перекрестил тех, что работали в молчании. Старуха, запинаясь о битый кирпич, кинулась к нему. Он что-то говорил ей, она слушала, склонив голову.

Увидав ее близко, Федор вздрогнул — старуха-полька разительно напомнила ему Катеринину свекровь: такое же изможденное лицо, впалые щеки и усталые от бесконечного терпения глаза.

Копылов выпрыгнул из кузова, спросил, не знает ли кто, где прежде была немецкая типография.

— Не разумеем, не разумеем, — холодно ответил ксендз, на мгновение глянув в лицо русского офицера. Ксендз был совсем сед, дряблая кожа щек выглядела мертвенно-холодной, будто не живая.

Парень лет семнадцати в рваной немецкой шинели с отпоротыми знаками различия подошел к ним. Он понимал по-русски.

— Что раскапываете? Чего она ждет? — понижая голос, спросил Копылов про старуху.

— Дочь у нее и внуки…

— Там?! — Копылов взглядом показал на место раскопок.

— Может, и там. Никто не знает. Раскапываем подряд.

Типография действительно находилась на том месте, куда их направил поляк. Только никакого склада поблизости не оказалось.

Опять блуждали по непроезжим улицам. Наконец, попали в кварталы, где кое-что уцелело. В домах размещалась воинская часть. Улицы были немного расчищены. Впереди полуторки, лавируя между грудами щебня, пылил «виллис». Непривычно по-парадному сверкал литой генеральский погон на плече сидящего рядом с шофером. Прах городских развалин клубился позади верткой машины.

Склад-таки разыскали. Только он уже не был ничейным — трофейная команда выставила охрану. Начальник караула, молодцеватый сержант, выбрался из хибары, сколоченной из фанерных щитов. Брезгливо перешагивал наваленный всюду хлам, оберегая свои хромовые сапожки. Подошел к машине, щегольски небрежно отдал честь Копылову.

Пришлось употребить запасенный на случай спирт. Сержант понимал толк в крепких напитках: деловито прикинул канистру в руке,