Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Из центра пожарища, точно из кратера вулкана, выстреливали горящие жерди и доски. На фоне черного неба обозначились обугленные стропила. Потом они обрушились — и снова взлетело пламя.

Соседние постройки удалось отстоять. Склад был спасен. Никитин получил сильные ожоги. По мнению машинистки, он заслужил самую наивысшую награду. Она никогда не скупилась на похвалу. Если бы зависело от нее, в БАО давно уже у всех были бы ордена.

Сам Никитич иначе оценивал происшествие.

— Хорошо обошлось, — сказал он, когда они вдвоем шли по улице. — Несдобровать бы мне. Солдат пожалел — не заставил окапывать посреди ночи. Думал, полежат мои бочки до утра, ни хрена им не сделается. И как нарочно.

Улочка была кривой. Там, где она начиналась, виднелась городская окраина, над местечковыми домами возвышалось острие костела. Сама деревенька выглядела убогой. Село под Луковым, откуда батальон перекочевал, было богаче и гляделось веселее. А, возможно, уныние наводила сейчас осенняя погода — небо затянуло тучами и начинало накрапывать.

— Машинистка говорит: к ордену тебя нужно представить.

— Слава богу, не за что.

— Радуешься, что орден не заслужил? — Копылов посмотрел на шагающего рядом Никитина. Лицо нахмуренное, будто решает трудную задачу. Да ему еще приходилось вытягивать шею, чтобы воротник гимнастерки не шоркал по бинтам.

— Самое это мерзкое качество у людей, — заявил Никитин, — желание выделиться. Для этого и ордена придумали, мало других отличий.

Договорить ему помешали: навстречу бежал посыльный из техотдела — Никитин нужен был там.

Разговор этот продолжился спустя три недели.

Новый год застал БАО в небольшом местечке в сорока километрах под Варшавой.

Вечер справляли в офицерской столовой. По домам расходились в третьем часу ночи. Незадолго перед этим выпал снег. Днем он сильно подтаял и теперь, застывший громко хрустел под ногами. Невдалеке, за окраиной, кто-то лупил в небо из сигнальной ракетницы в честь Нового года — красные и зеленые огневые шары вспыхивали и гасли, тихо клонясь к земле.

После душной избы, где в прокуренном воздухе провели много часов, Копылов разомлел. Катерина держала его под руку, но с другой стороны на его плече виснул Никитин, и их всех троих мотало посередине улицы.

…Одержим победу, к тебе я приеду На горячем боевом коне…

Песня не получалась: Никитин и Копылов не умели петь, а Катерина не помогала им.

— Не нагорланились еще — охрипли ведь.

— Одержим победу — к тебе я приеду, — исступленно твердил Никитин, но слабый его голос не в состояний был одолеть ночное пространство, которое куполом замыкалось вокруг далекого от родины села.

Вначале отвели Никитина — без их помощи он не добрался бы к себе. Жил он одиноко в пустующем по ночам доме, где размещался отдел технического снабжения. Часовой в валенках и дохе топтался под окнами. Он беспрепятственно пропустил всех троих. Никитин занимал отдельную комнату: четыре угла, одно окошко, стол, скамья, ящик с документами и топчан.

Старший лейтенант ничком рухнул в постель, едва добрался до кровати. Копылов начал стягивать с него сапоги.

Внезапно Никитин вырвал ноги и сел. Почти осмысленными глазами огляделся, припоминая, где он. Как многие в войну, он приучился трезветь в любой момент, хотя бы ненадолго, чтобы только выполнить приказ, если возникала срочная необходимость, — в подсознании всегда дежурили на страже силы, готовые взять власть над человеком по первому сигналу тревоги. Сейчас это случилось по ложному внутреннему толчку. Никитин это быстро понял, но некоторое время еще сберегал ясность рассудка.

Он вздохнул и улыбнулся жалкой и грустной улыбкой.

— Хотя бы наступление скорее! Сил уже нет выносить, — сказал он. — Не поверите: каждый раз во сне бабу и ребятишек вижу, будто домой возвращаюсь. Жена говорит: «Что же ты долго так, Гриша? Ждать измучилась». А пацан того чище — пристал: «Правда, папка, что ты в обозе воевал?!» Проснусь — сердце останавливается. Трезвым в постель боюсь ложиться: трезвому такое приснится — свихнусь, не перенесу!

Он вдруг вскочил полуразутый — одна нога в сапоге, другая обкручена портянкой.

— Соображаешь? — спросил он Копылова.

Вопрос был чисто риторический. Копылов так и решил, что Никитин заговаривается спьяну. Улыбнулся и кивнул — дескать, соображаю.

— Не, не, — возразил Никитин. Глаза его были трезвы и глядели осмысленно. — Пацан допытывается: «Правда, папка, что ты воевал в обозе?»

— Господи! — воскликнула Катерина. — Да что тебе далось: в обозе, в обозе. Ну, и что теперь?

— Да, да, — обернулся к ней Никитин. — Ты не осудишь. Настоящая баба никогда не осудит, — последние слова назначались уже Копылову. — Это теперешние, новые пошли, на мужиков похожие, — они могут. А пацан? — опять к Катерине.

— Да сын он тебе или не сын?

— Сын.

— А коли сын, так поймет! Чего ты казнишься по пустякам? Душу себе бередишь.

— Во, — Никитин вновь обратился к Копылову. — Где нужно сердце, там они скорей нас рассудят. А нам одного сердца мало — умом хотим решить. Я пацану что внушал: «Не гонись за отличиями — непорядочно это. Не в наградах суть. Делом показывай себя». А сам как показал? Тыловой крысой! Всю войну прятался.

— Да где же ты прятался? — окончательно рассердилась Катерина.

— Ты ему это докажи, пацану. Словами ничего не докажешь. Да и нельзя в таком деле за слова прятаться.

— Ну, откуда ему знать, где ты служишь? Он же одну полевую почту знает. Напиши, что воюешь, — подсказал Копылов. Мучения Никитина и впрямь казались ему никчемными.

— Во, во! — воскликнул Никитин. — А то без меня некому его обманывать? Я еще стану.

Раскис он снова так же внезапно, как перед этим протрезвел.

— Одержим победу — к тебе я приеду, — забубнил он, размазывая по щекам пьяные слезы — они потекли вдруг неудержимо.

Потом он уронил голову на подушку и захрапел. Больше он не