Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Я не об этом. А если жив останется — должен же кто-то остаться, кроме нас, чмошников, — тогда всерьез? Прутскому, наверно, все про нее выложили?

— Еще и с добавлениями. Только подлец он будет, если обманет.

— Так уж и подлец! Сгоряча втюрился, и все такое — выбирать-то не из кого: все давно разобраны, а потом одумается. Пепеже — не жена.

— Может быть, — согласился Никитин. — Мне, особенно когда выпью, всех их, баб, попросту жалко. Раньше войны все-таки человечнее велись: хоть их-то не заставляли воевать. Чисто мужицкое дело было — война. Есть даже такая красивая легенда, будто древняя Троянская война из-за красавицы Елены началась: кто-то у кого-то ее похитил — и пошла драка. Возможно, даже скорее всего не так все было, а сказка все равно красивая… Да и позднее всякие там рыцари ратные свои подвиги даме сердца посвящали. Ну, мы теперь умные, все, конечно, как есть знаем, знаем, какие они были сволочи и бандюги несусветные, эти рыцари, но было же хоть что-то у них в душе! Я бы хотел — черт возьми! — чтобы было. Мы ведь все только притворяемся циниками. Кроме тебя, конечно, — Никитин посмотрел на Сидельникова. — Да и то, по правде сказать, какой ты циник? Бревно неотесанное…

— Ты полегче! — не совсем всерьез возмутился Сидельников: он не понял — принимать ли слова Никитина за оскорбление или за шутку.

— Ну, ну, извини, сгоряча я, — примирительно произнес Никитин. — Я ведь без обиды. В самом-то деле тебе наплевать, кто ты: циник или не циник. Просто я к тому, что все мы ждем — или хоть ждали! — чего-нибудь чистого, святого. Вот хотя бы он — Копылов.

— Зубоскал, — рассмеялся Сидельников. — Бабу он, правда, оторвал что надо! Хват! Да только чем его Катерина по этой самой части святее Шурочки Чабанец?

Копылов сдавил костяшки домино в кулаке так, что они захрустели.

— Что ты хочешь сказать?

— А то… Не догадываешься? Спроси у нее, может, признается.

— Все, все — конец! — разнял их Никитин, растопыривая над столом руки. — Мы списали, заход наш. Мешайте кости, голова не варит, работайте руками.

Копылов остервенело лупил костяшками домино по столу и пытался сосредоточиться на игре. Он презирал себя, что продолжает пить вместе со всеми, слушает сплетни, что у него не хватило решимости запустить костяшками в лицо Сидельникова.

Он никогда так не напивался. Глушков приволок его почти на себе. Катерина в одной сорочке открыла им дверь. Лейтенант втащил Федора в избу и прислонил к стене, сам попытался облапить теплую со сна Катерину.

— Уматывай, пока не схлопотал, — шуганула она, и Глушков выскочил за дверь.

— А я знаю все про тебя — б. . . ты самая распоследняя, — выдавил Копылов через непослушные губы и заскользил лопатками по стене.

Катерина вовремя подхватила его, не дала брякнуться затылком о плинтус.

Постель с откинутым одеялом была теплой. Катерина стянула с Федора сапоги и раздела, легко распоряжаясь его безвольным, раскисшим телом. Он норовил вскочить и прыгнуть в синеющий прямоугольник окна, за которым чуть обозначилась соломенная крыша сеновала. Пока она раздевала его, он брыкался и выпалил в нее весь запас ругательств, какие знал.

— Ну и хорошо, и ладно, — соглашалась она без обиды, точно и не слышала его слов, не придавала им значения.

Так многие деревенские бабы привыкают безропотно сносить пьяный кураж своих непутевых мужей.

Эта ее необидчивость и доброта только сильней распаляли его.

Он не слыхал, когда она встала и ушла. Проснулся поздно — по времени ему пора уже быть в штабе. На табурете рядом с кроватью стоял котелок с огуречным рассолом — позаботилась Катерина. Федор выпил до дна, силясь припомнить, где это он так отличился накануне.

Вспомнил вдруг: до унылости пустую избу, игру в домино от скуки, Шуру Чабанец, разговоры про нее и про Катерину и то, как хотел швырнуть кости домино в лицо Сидельникова и не посмел.

В зеркальной створке старинного гардероба увидал собственное отражение: расстегнутая нижняя рубаха навыпуск, измятое, опухшее лицо, заплывшие глаза… Самого передернуло — до того безобразная и тупая рожа глядела на него из затуманенной глубины зеркала.

Единственным утешением ему осталось сознание, что все минет и накрест перечеркнется в памяти, как только закончится война. Не он один, все верили в грядущее послевоенное очищение и обновление.

Катерина бежала из столовой напрямую, огородом. Он увидел ее в окно и едва успел натянуть гимнастерку, как она, топоча, влетела в комнату, положила на стол горячие картофелины, завернутые в кухонное полотенце, чтобы не остывали, и кусок вареного мяса.

— В штаб вызывают. За тобой посыльный прибегал. Перебазировка. Сухой паек я получу на тебя. На вот, немного перехвати, а то до вечера — голодом.

Он быстро одевался, на ходу сжевал мясо и картошку, не замечая вкуса. Катерина разыскивала и подавала ему сапоги, полевую сумку, ремень с кобурой…

Выглядела она удивительно подобранной. Он походя, привычно потянулся к ней — и отдернул руку. Собственное вчерашнее свинство не позволило ему возобновить прежние отношения с нею. Катерина странно посмотрела на него, он перехватил ее взгляд в старом зеркале.

— Поторопись — в штабе ждут, — напомнила она.

Катерина не ошиблась: шифровкой передали приказ перебазироваться.

Вначале Копылов сбегал на квартиру командира БАО. Резолюция была обычной: доложить начштаба, начотделов и командирам рот. Федор по телефону обзвонил все подразделения. О дальнейшем можно было не беспокоиться: офицеры, ответственные за перебазировку, лучше его знали, что нужно делать. Всем в БАО пора было привыкнуть к частым переездам — когда наступление на фронте развивалось успешно, тылы армий приходили в движение, — но таково уж было свойство натуры у майора Петрова: при всяком неожиданном известии создавать вокруг себя нервозную сумятицу, отдавать ненужные распоряжения, суетиться самому и требовать от других, чтобы и они сновали и бегали очертя голову. Он поминутно принимался звонить, требовал отчета… Первого, кто попадался ему на глаза, отправлял в автороту, роту связи или еще куда-нибудь узнать на месте, как