Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

сторону. — Приказано останавливать все грузовые машины: каждая должна сделать два рейса на карьер за гравием — ремонт дороги. Распоряжение начальника тыла фронта, — разъяснил он.

— Но у нас груз. Мы ведь не на прогулке, — заспорил Копылов.

— А если бы вы были на прогулке, я бы задержал и вас тоже. Сворачивайте, — распорядился он, показывая Багнюку на установленные временные мостки через кювет.

— А где нам прикажете дожидаться? — спросил Копылов.

— Вовсе не намерен приказывать — где хотите.

Шурочка открыла дверцу и сошла на дорогу. Капитан только теперь заметил ее и, неожиданно щелкнув каблуками, браво козырнул ей.

— Приглашаю погреться в моей каталажке: там хватит места всем, — смилостивился он, став при Шурочке гостеприимным. — Ничего не попишешь — служба, — прибавил он в свое оправдание.

Багнюк в стороне ждал, чем кончится перепалка между Копыловым и капитаном. Он уже два года прокрутил баранку по фронтовым большакам и перепуткам и по опыту знал, что артачиться бесполезно — себе на шею.

— Разрешите ехать, товарищ старший лейтенант? — спросил он.

— Давай живее! — капитан рассерженно обернулся в сторону шофера, будто удивленный, что тот все еще здесь. Багнюк, выструнившись по-уставному, смотрел на Копылова.

— Поезжай, — разрешил Федор.

Водитель неумело приложил руку к пилотке и лихо щелкнул каблуками разношенных кирзух. Копылов развеселился: Багнюк явно передразнил манеру капитана — прежде он никогда не козырял и не вытягивался. Понял это и капитан, но придраться было не к чему.

Втроем подошли к будке. Багнюк тем временем спятил полуторку задними колесами за мостик, и солдаты мгновенно повыкатывали из кузова гулко падающие наземь рулоны. Солдаты забросили в машину лопаты, двое заскочили наверх, третий, увидав, что кабина пустая, сел рядом с водителем.

— У вас тут, как в бане, напарено, — сказала Шура, не заходя в вагончик, только заглядывая в дверь.

— Что ж, есть еще место. Через триста метров по шоссе — дом. Семья поляков живет. Побудьте у них. Подвернется попутная машина, я устрою вас, — пообещал капитан.

Копылов обрадовался, что Шурочка не захотела остаться в будке. В тишине разносились их шаги. На западе светилась палевая полоска потухшей зари. Ветер порывами набегал из равнины, высекая из оборванных проводов жалобный стон. Копылов взял Шуру под руку.

Подошли к дому крытому соломой. Часть покрытия была содрана с него, окна, глядевшие на дорогу, заперты ставнями.

— Да он не жилой, — сказал Шура.

— Капитан говорил, поляки живут. Зачем бы ему обманывать.

— Зайдем. Я устала — хоть подремать в тепле.

Окна во двор тоже были закрыты, но через щели ставней виднелся свет. В сенцах пахло жилым теплом. Скособоченная дверь на кожаных петлях взвизгнула. За столом на длинной лавке собралась вся семья. Четыре пары ребячьих глаз поднялись на вошедших, хозяин задержал ложку, поднесенную ко рту, поздоровался. После недолгой заминки ложки снова забренчали в опорожненной уже посуде.

Другая скамья, на неровных ножках, — а может, так казалось потому, что половицы были покривлены, — стояла у стены. Копылов и Шура сели на нее.

В войну привычным стало вторгаться в чужие дома, в чужой быт.

Шура, должно быть, устала — сразу задремала, привалясь к стенке.

Хозяева кончили ужинать, и женщина расстелила постель. Низкая деревянная кровать оказалась раздвижной на подставных ножках — видно, вся семья намеревалась улечься на ней.

Поляк-хозяин, в опорках на босу ногу, прошел к двери в другую комнату и поманил Копылова. Комната пустовала. Копна соломы высилась посредине пола — наверно, употреблялась на растопку. В окнах не осталось ни одной стеклины, поэтому их наглухо заперли ставнями.

— Зябко, — сказал поляк и передернул плечами. — Постелем там на полу. — Он загреб охапку соломы, намереваясь отнести ее в теплую половину.

Копылов остановил его.

— И здесь хорошо, — сказал он. — Не очень тепло, зато воздух свежий.

— Свежий, свежий, — заулыбался поляк и положил солому.

— Не гостиница, — решила Шурочка, войдя в комнату. — Но я не могу больше: за день наглоталась бензину — голова разламывается. — Разровняла солому, ничком упала в нее и с головой накрылась шинелью. — Пахнет, как дома, — пробормотала она сонным голосом.

Копылов вышел на улицу. Закурил. Вдалеке гудели моторы, их шум невнятно приносился из-за холма. Где-то надсаживались зенитки, выстрелы гулко пробивали исхлестанную ветрами даль. Отсветы дальних фар вспыхивали над чернеющим лесом.

Интересно, какие звуки были привычными здесь до войны? Не хлопки же зениток.

Копылов возвратился в дом. Лампу хозяева не погасили, только убавили фитиль. Ребята уже спали, все четверо лежали головами в одну сторону, мужчина и женщина — в другую. Поляк проследил, как русский на цыпочках пересек и затворил за собою дверь.

Шурочкиного дыхания не было слышно. Федор боялся наступить на нее и щелкнул зажигалкой.

— Проше папа осторожней с запалками, — крикнул поляк, и Копылов погасил огонь — он успел разглядеть, где была Шура.

На ощупь разровнял солому и лег. Похоже было — Шура не спала, прислушиваясь к тому, что он станет делать. Он заерзал на подстилке, подвигаясь к ней.

— Отстань, — негромко произнесла Шура.

Он отдернул руку и затаил дыхание. За ставнями протяжно стонал ветер, и назойливо шебуршала на крыше растрепанная солома. В комнате было прохладно и тихо. В напряженной тишине ему начало казаться, что он ослышался — просто ее голос померещился ему. Федор переместился еще ближе — Шурочка резко села.

— Оставьте меня в покое! — она сказала это так, будто обращалась не к нему одному. — Все, все только одного и добиваются! — яростно шептала она в темноте, голос был жарким от ненависти и обиды. — Хоть бы кто-нибудь вот так, без пошлости… Только бы облапить, чтобы потом хвастаться. Знаю я, знаю! — шепотом выкрикнула она. — И все, что думаете про меня, знаю. Когда прохожу мимо, у меня и уши, и спина горят — я ведь слышу все, что вы обо мне думаете. Скажешь, нет, не думаете, не говорите между собой? Да! Да! И все это правда! Я еще