Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Она принесла халат. Федор еле влез в него. Поднялись на второй этаж. Вдоль коридора, в нишах над подоконниками, мигали огоньки стеариновых плошек. Проход был узким: у стены стояли койки, занятые ранеными. Пахло йодом и гноем. До приторности знакомый запах: Копылов дважды досыта надышался им.

У двери в палату сестра остановилась.

— Вначале я одна зайду.

Она пробыла недолго.

— Самая дальняя койка в правом углу, — сообщила она, вернувшись. — Он не спит. Только вы тихонько, — убедительно попросила она, — не разбудите никого и недолго.

— Две минуты, — заверил Копылов.

Молодая сестра благословила его восторженным взглядом; в ее глазах от умиления заблестели слезы. Ему даже неловко стало за обман.

Никитин, приподнявшись на одном локте, ждал медленно подходившего Копылова: пробраться между тесно наставленными койками было не просто. Видимо, Никитин не узнавал Федора. Смотрел на него лихорадочно возбужденными глазами.

— Здравствуй, — сказал Федор, подойдя к койке.

— А, это ты, — разочарованно произнес тот, опуская голову. Она глубоко вдавилась в трухлявое нутро подушки.

Никитин глядел в потолок и, казалось, вовсе не интересовался гостем.

— Сильно болит? — по-глупому спросил Копылов.

Никитин перевел на него взгляд. По выражению лица ясно было, что он не расслышал.

— Здорово болит? — повторил Федор.

— А-а, — удивился Никитин вопросу. — Нет… Кажется, не болит. Ты зачем тут? — без интереса спросил он. — Сестра сказала: брат. Думаю, кто бы? Нет у меня братьев.

Никитин чуть шевельнулся — повернул удобней голову, чтобы лучше видеть Копылова. Федор встретился с ним взглядом. Глубоко запавшие глаза Никитина поразили его: только что безразличные ко всему, вдруг оживились, стали глубокими.

— Постой, — остановил он Копылова. — Сядь. — Он показал место на краю постели.

Федор тихонько опустился на жесткую боковину койки, стараясь не продавливать сетку.

В палате скопился едкий запах гноя, аммиачно бьющий в нос. С других коек слышалось несвязное бормотанье, вскрики со сна. Кто-то не спал. Федор видел раскрытые глаза человека, удивленно смотревшие на ночного гостя. В сумраке невозможно было разглядеть лица — мешал бинт на лбу и щеке.

Копылов не шевелился, ощущая на себе два взгляда: Никитина и этот, неизвестно чей, из угла.

— Хорошо, что зашел, — сказал Никитин тихим и ровным голосом: говорить громко не позволяла боль. — Может, я тебя последнего знакомого человека вижу.

Копылов из деликатности хотел заспорить, но Никитин не дал ему.

— Сам знаю: конец! — спокойно выговорил он. — Не было мочи терпеть и ждать. Устал! Хлюпиком оказался. Не годен, хоть и комиссию медицинскую прошел, — скривя рот попытался улыбнуться он. — Устал! Не хватило меня. Тебя вот должно хватить — выдюжишь. Свеж и бодр, будто и не воевал, — без зависти оценил он Копылова. — И баба при тебе мировая. С ней легче.

— Они, которые при бабах состоят, не шибко-то и вояки, — вставил раненый — тот, что не спал, прислушивался к разговору. Он приподнялся на локте. Гнойные бинты, косо пересекающие лоб, присохли к виску и надбровью. Голос был раздраженный, но говорил человек так, словно вовсе не имел в виду Копылова — относил слова к кому-то вообще. — Он тебе сюда на койку не попадет, у его головы осколки не свищут. Он и теперь с бабами развлекается, еще, может, и побольше, чем до войны. Это нам тут на восемнадцать душ одна приставлена: кому судно поднести, кому утку, — хрипло рассмеялся он, закашлялся и лег на подушку.

— Ты откуда среди ночи? Почему не в БАО? — спросил Никитин.

Копылов будто этого вопроса и ждал, сбивчиво начал рассказывать Никитину, как уговорил Шурочку поехать в Варшаву, как они долго блуждали среди городских развалин, как неожиданно встретили действующий бар и в нем американских летчиков, которые тоже заметили Шурочку и поразились ее красотой…

Он торопился и все время поглядывал на дверь: не пришла ли сестра напомнить ему, что пора уходить. Один раз она заглянула, но, видимо, удовлетворилась, что «братья» разговаривают негромко, никого не разбудили — и прикрыла дверь, ничего не сказав.

Никитин не шевелился. Если бы его лицо изредка не перекашивали судороги боли, можно было подумать, что спит.

— Тоже и ей нелегко, — в неожиданном месте перебил он Копылова. — Помню, Игоря, первого ее мужика, сбили — они только женились — отравиться хотела. На самом бы деле отравилась — не дали.

Копылов хотел уже прощаться. Багнюк, наверно, возвратился, ищет его.

— А вот Катерина ни травиться, ни волосы на себе рвать не стала бы. А уж сколько на ее долю лиха выпало… Да еще впереди ждет, — тихо проговорил Никитин и отчужденно замолчал.

Копылову так показалось — отчужденно. Вообще-то он сейчас не в состоянии был представить состояние Никитина, догадывался только, что того мучает не столько боль, сколько какая-то неотвязная мысль.

Взгляд Никитина вновь лихорадочно зажегся.

— Вот что, Федя… — И опять Копылов вздрогнул, услыхав свое имя: до того это стало непривычно. — Пацана не обманывай — напиши правду, как есть. Хватит уже врать-то. Хоть пацанам правду говорить надо. Обещай, — потребовал он.

— Обещаю.

Никитин пристально поглядел Копылову в лицо, будто хотел удостовериться, что тот не обманет.

В палате было тихо. Копылов посидел еще немного в тишине.

— Много до свету осталось? — спросил раненый с угловой койки.

— Второй час, — негромко ответил Копылов.

— Мать честная! Когда они кончатся, ночи эти проклятые?! Уснуть бы…

Никитин лежал пластом, с потухшими и безразличными глазами.

Копылов поднялся.

— Ну, ты того… выздоравливай, и назад. Если чего надо, сообщи — сделаю: сам приеду или через кого попутно пошлю, — бормотал Копылов, сознавая, что городит ерунду, что Никитину уже нет дела ни до него, ни до всего БАО.

Никитин подал руку и вяло сдавил Копылову пальцы. Когда Федор оглянулся, бывший начальник