Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

и первый в его жизни светский поклон получился удачным, — так по крайней мере решил он сам. Он словно видел себя сторонними, но заинтересованными глазами и остался доволен. Правда, заподозрил себя в подражании и даже вспомнил, кому именно подражал — двум американским офицерам, угодившим тогда Шурочке своим бескорыстным восхищением.

— Я тоже никогда не пробовала старых вин, — призналась Шурочка, не замечая в его поведении ничего особенного.

Копылов налил вина — мушкетерские сапоги сделались лиловыми.

— Прелестно! — восхитилась Шурочка, поднося бокал к свету. — Сегодня я прониклась уважением к чмошникам, — сказал она, взглянув на него поверх стеклянных ботфортов. — Во-первых, среди них есть рыцари, во-вторых, они бывают вовсе не трусами, иногда.

Он, глядя на нее, медленно, сквозь губы, цедил вино. Теперь он лучше разобрал вкус: вино было кислым и терпким и отдавало старым дубом. Федор почувствовал, как расслабляющая тяжесть скатилась в ноги, и удивился, что действие вина такое быстрое. Голова, правда, оставалась совсем трезвой.

Легкое опьянение прибавило уверенности в себе. Он рассказал Шуре, как пролез в ванную через окно, как пугался темноты и каждого шороха. Вытащив пистолет из кобуры, потешно изобразил, как остолбенел от испуга, когда на него бесшумно кинулась вздутая ветром штора.

Шура пересела на кушетку. Свет мигалки едва освещал комнату, и вся Шурочкина фигура попадала в тень. Только смеющееся лицо и можно было видеть в сумраке да прищуренные глаза. Да еще вспыхивало иногда отсветами пламени вино в просвечивающем бокале, который Шурочка держала на коленях.

— Вот, оказывается, какой ты смельчак. А я думала… — Она медленно отпила несколько глотков. — А вино чудесное: и вкус, и запах превосходный. Я думала: оно такое же противное, как сильно разведенный спирт. Я ведь еще никогда вина не пробовала — только шампанское, да и то один раз.

— А это особенное вино — свадебное, — сказал Копылов.

— Почему свадебное? — не поняла Шура.

— На бочонке была пластинка с надписью: какие-то Иоганн и Герта женились осенью тридцать восьмого года. Этим вином они собирались отметить десятую годовщину. Не дождались — теперь вино наше, а им уже…

Копылов хотел сказать, что фашисты достукались и никогда больше не будут справлять никаких юбилеев, отошло время, но остановился на полуслове. Шура, перестав улыбаться, смотрела на него отчужденно, подошла к столу и швырком поставила бокал — вино выплеснулось через край.

— Чему ты радуешься? — спросила она.

— Совсем не радуюсь, — сказал он примирительно, хоть и не понял, чем обидел ее. — Тебе не нравится вино?

— Вино как вино. — Она ушла к окну. В черной стеклине отразилось ее лицо, она смотрела вниз, и глаза были прикрыты веками.

— Что с тобой, Шура? — он тихо подошел к ней и опустил ладонь на шершавый серебристый погон.

— Ничего, пройдет. — В голосе слышались слезы. — Это все не в зачет.

— Что не в зачет?

— Ну, это время — война и все эти дни, встречи… — объяснила Шура. — Прутский так считает. Он недавно приезжал с визитом. — Она усмехнулась и подняла мокрые глаза. Их взгляды встретились в оконном отражении. — Прутский говорит: «Все на войну спишется». Та полька у него не настоящая жена — пепеже, настоящая — я. Выкручивался и ломался передо мной, как актер. Я его прогнала. А он прав: все мы теперь живем, словно все делаем понарошке. Будто не свою жизнь живем, а взятую напрокат.

Она подошла к столу и судорожно, залпом допила вино.

— И ты такой же, как другие, — почти выкрикнула она. — Станешь спорить! Может, обидишься? Было бы не так, ты бы не завалился ко мне среди ночи да еще с вином.

Пламя вздрогнуло и стало оседать, почти проваливаясь в сильно нагоревший фитиль. Едко запахло бензиновой копотью. Шура достала трофейный немецкий светильник — глиняную плошку с фитильком, залитую стеарином. Этим добром в БАО запаслись все. Успела поджечь фитиль прежде, чем коптилка потухла. Плошка давала меньше света, и потемки в углах сгустились.

Шура сама налила в оба стакана. Они опять сели за стол друг против друга. Не стало между ними только той непринужденности, как вначале.

— Понимаешь, — внезапно обмякшая Шурочка подняла на него доверчивый взгляд. Ее глаза все еще влажно поблескивали, но она уже перестала плакать. — Понимаешь, мне стало жалко этих Иоганна и… как ее…

— Герту, — подсказал он.

— Иоганна и Герту. Ведь и на них эта война свалилась, и все полетело. А была семья, счастье… Я стала ужасно завистливой — завидую всем, у кого была свадьба, настоящая свадьба — не полевая…

Федора поразило, что Шура высказывала те же самые мысли, какие приходили ему. Какой бы стала для него жизнь, не будь войны? Что иной, это ясно. Но какой? В мирной обыденности его судьба в большей мере зависела бы от него самого. А ведь он толком даже не представляет себе, чего хочет от жизни. Сейчас-то он знает чего — конца войны, победы. А дальше? Закрадывалось подозрение, что к войне он был лучше подготовлен. Все, что требовалось от солдата, он усвоил еще в школе: стрелять из винтовки, кидать гранату, бежать, ползти, окапываться… Остальное без труда постиг в пехотном училище. То, что от него требовалось на передовой, он исполнил честно: командовал взводом, наступал, поднимал бойцов в атаку, выбил немцев из дзота, занял круговую оборону и держался, пока не прибыло подкрепление. Не сдрейфил в бою, никого не подвел. А вот теперь, вдали от огневой, не знает как себя вести, чтобы кому-то не причинить зла. Как бы он ни поступил сейчас, все будет не так, не верно…

— Будут и у нас свадьбы, — заверил он Шуру. — После войны.

— После войны многое будет, — подтвердила Шурочка.

Однако ее улыбка невольно шла врозь с ее словами, показывала, что думает она совсем о другом.

— Свадьбы-то во всяком случае будут, — настоял он на своем.

— У этих, Герты с Иоганном, наверное, дети были, — возвратилась Шурочка к начатому разговору. — А где они? Живы ли хоть?

— Здесь они, рядом.

— Кто рядом?