Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

ночевать наверху. Остальные легли вповалку, разостлав на полу брезенты и маскировочные сети. Было уже заполночь, поэтому все быстро угомонились. Четверых солдат, назначенных на подмену часовых, Копылов заставил обшарить все закоулки.

— Вдруг кто прячется.

Он оказался прав: на чердаке скрывалась старуха-немка и двое детей, мальчик и девочка. Малыши цеплялись за бабкину юбку, ошалело поглядывали на окруживших солдат и от страха не решались плакать. Старуха руками прикрывала головы детей и быстро тараторила по-немецки. Вся сила, какая сбереглась еще в ее сухом костлявом теле, переместилась в светлые глаза, сверкающие испуганно и воинственно. Она быстро сообразила, кто старший, и обращалась к Копылову. Он немногое успевал понять из ее слов. С трудом составил одну фразу по-немецки.

— Вер шиссе?

— Verstehe nicht! — поспешно воскликнула старуха.

— Вер шиссе? — повторил начмаск и, подскочив к окну, выставил в улицу свой автомат. — Пах-пах-пах.

Старуха, видимо, догадалась, о чем спрашивают, и начала быстро говорить, поясняя торопливыми жестами, будто боялась, что ей не позволят закончить.

Главное, что она хотела сказать, Копылов разобрал. Стрелял по ним немецкий обер-лейтенант. Он раненый, отстал от своих и скрывался в доме. Когда услыхал, что русские близко, начал отстреливаться, но она прогнала его из дому, она не хотела, чтобы из-за него пострадали дети.

Куда-то нужно было поместить их на ночь, и Копылов уступил комнату, оставленную для себя.

Старая немка и хотела, и боялась поверить, что русские не причинят им вреда, не отпускала от себя малышей и продолжала твердить, что дети ни в чем не виновны, что она сама прогнала офицера из дому.

Копылов взял малыша на руки, чтобы внести по лестнице наверх, и через вельветовую курточку ощутил ладонями тепло детского тела. Мальчик неистово задрыгал ногами. Пришлось опустить его. Он тотчас уцепился за старухину юбку, не отпускаясь от подола, пугливо озирался на русского офицера.

Бывает, какой-нибудь неясный, слабый запах или прикосновение к чему-то оживит вдруг давнее и позабытое. Федору вспомнилось собственное детство. Он тогда сам был таким же вот карапузом, как этот мальчуган. Соседи Копыловых развели на чердаке крольчатник. Сколько из-за этого возникало мелких распрей и ссор между соседями! Только неприятности не касались маленького Феди. Ему было завидно и сильнее всего хотелось подержать живого кролика на руках. Однажды ему разрешили.

— Ты его за уши, за уши, — учил соседский мальчишка.

Но у Феди не хватило духу поймать кролика за уши — не верилось, что тому не будет больно. Он поднял зверька на руки и прижал к груди, впервые ощутив ладонями живую тяжесть и живое тепло пушистого тела. Кролик вел себя смиренно, прижал уши, слышно было только, как стучит его быстрое сердечко. Воспоминание это живо скользнуло в памяти, пока Копылов вслед за старухой и малышом поднимался по тесной внутренней лесенке на второй этаж.

Должно быть, старуха решила, что русские хотят взять ее и детей заложниками взамен сбежавшего офицера. Теперь, когда Федор присмотрелся к ней, он понял: она не очень и стара — просто война и заботы прежде времени износили ее. Держалась она одним только стремлением защитить внуков. Видно, уже так полагалось: в войну заботы о детях ложились на старух. А если старухи не выдюживали, погибали и дети — как погиб Катеринин ребенок.

В чудовищном масштабе огромных перемещений — побед и отступлений целых армий и фронтов — некогда и некому было заниматься судьбою отдельных людей, особенно тех, чьи жизни и смерти не могли повлиять на военные события, на исход сражений. Они становились помехой, путались под колесами и гусеницами войск, сбивая налаженный четкий марш армий. И то, что дети как-то ухитрялись уцелеть и выжить, было чудом — чудом, которого никто не замечал.

Внизу солдаты подняли гвалт, даже многие из тех, кто уже спал, повскакивали. Бойцы из отделения маскировщиков разнюхали в подвале тайник, нашли замурованный бочонок виноградного вина. Сейчас он стоял на полу посредине комнаты. Командир аэродромного взвода, босой, в распоясанной гимнастерке — уже приготовился спать, снимал пробу. Отпил половину стакана и оглядел притихших солдат.

— Гадость, — вынес он приговор и перекривил рот.

— Вроде кваса, — подтвердил солдат, из тех, что затаскивали бочонок. Они еще в подвале вышибли пробку и проверили вкус и крепость вина.

Боец из маскировщиков — наверно, он нашел тайник, поэтому признавался другими хозяином бочонка — налил стакан Копылову. Пока Федор пил, все с молчаливым любопытством ждали. Вино в самом деле было слабое и кислое. Копылов распорядился закатить бочонок наверх и запереть в ванной комнате.

— Завтра в обед вместо компота пойдет, — решил он. — А теперь: отбой!

— Здесь что-то нацарапано на железе, — солдат показал на металлическую пластинку, привинченную шурупами к верхнему днищу.

Надпись была выгравирована готическим шрифтом. Копылов с помощью трофейного словаря кое-как перевел:

«Вино поставлено в день свадьбы Иоганна Шпельман и Герты Плюш. Надавлено из лучших сортов винограда. Бочонок должен быть опорожнен в день десятилетия друзьями счастливых супругов».

Внизу были нацарапаны еще два слова: «Ad usum», но Копылов не смог их перевести.

До срока вино не достояло трех лет: свадьба, судя по дате в углу пластинки, состоялась в ноябре 1938 года.

Копылов сам проследил, как втаскивали бочонок на второй этаж. Ему пришла счастливая мысль, и он ждал только, когда солдаты уйдут вниз. На кухне он раздобыл пустой графин и два бокала из толстого стекла, отлитые в форме мушкетерских сапог. Чтобы скорее управиться, обмыл посуду вином. Потом нацедил из бочки полный графин.

Обе руки у него были заняты, и Копылов легонько постучал в дверь носком. Шура открыла сразу, она еще не ложилась, только расстелила свою постель на кушетке. Она не удивилась, увидав Копылова.

«Ждала!» — обрадовался он.

— Хозяева заботливые: припасли для нас бочку вина — семь лет простояло. В жизни ничего подобного не пробовал, — сказал он, свободно и ловко проскальзывая в приоткрытую дверь мимо Шурочки.

Поставил на стол графин и бокалы и раскланялся. Он был в ударе,