Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Она словно чего-то ждала от него, не выпрашивая, не требуя — просто надеялась, что догадается сам.

— Ты иди, — притворно ласково сказал он. — Мне нужно в штаб. Может, я скоро освобожусь.

Она молча повернулась и пошла.

Дверь Шурочкиной комнаты была заперта изнутри. Он несколько раз тихо повернул ручку.

— Кто там?

Ее голос раздался рядом, словно она сторожила за дверью.

— Я, — прошептал он, прикасаясь губами к замочной скважине.

— Поздно уже. Я легла.

— На одну минуту. Нужно поговорить, обязательно, срочно, — истово бормотал он, терзая ручку.

Медленно, будто в раздумье, щелкнула задвижка. Шура стояла у порога одетая, только ремень и портупея сняты. Ветер, рванувшись в раскрытую дверь, взъерошил ее волосы.

Копылов кинулся к ней. Шура резко отстранилась от его протянутых рук.

— Уйди!

— Но почему? Ты же ждала меня, не ложилась. Я вижу.

— Я ждала? Просто мне не до сна: завтра наступление, могут быть раненые… Я устала от всего.

— Я люблю тебя! Неужели ты этого не понимаешь? — произнес он сквозь стиснутые зубы.

— Разве так любят? — Шурочка невесело рассмеялась.

— А ты знаешь — как?

— Не знаю! — выпалила она ему в лицо, внезапно перекривив губы. — Только не так.

Он вышел. От сквозняка дверь со стуком захлопнулась. Шура изнутри клацнула защелкой.

Внизу в большой комнате двое связистов через окно протягивали телефонный провод.

Копылов ушел в другую комнату — она теперь опустела — и лег на диван. Ни досады, ни злобы на Шурочку не было. Он испытывал даже облегчение: наконец-то можно было спокойно отдохнуть.

Отдаленные гул разбудил его. «Началось», — подумал он, возвращаясь к реальности из сна. Перекошенные по сгибу угла полосы света падали сквозь жалюзи на стену, оклеенную пестро-голубыми обоями. В разбитое окно приносился явственный запах весенней листвы.

Вторично колыхнулся пол, задрожали стекла — рокот канонады принесло издали. Нельзя было уловить отдельных разрывов, они слились в неутихающий гул. Рев низко пролетевшего самолета ворвался в окна.

В соседней комнате, наспех прибранной после суматошной ночи, за столом сидела радистка, громко разговаривала по телефону. На рукаве у нее повязка — дежурная по штабу. Продолжая говорить в трубку, она протянула Копылову два листка — телеграммы на имя командира БАО. Новый начальник ГСМ составил донесение, что колонну с горючим и боеприпасами в 4.00 разгрузили и отправили во второй рейс; в другой телеграмме командир аэродромного взвода сообщал о состоянии летной полосы.

Сверху по лесенке торопливо сбегала Шура. Она приветливо, почти обрадованно улыбнулась Копылову.

— Что у тебя? Шифровки. Срочные?

— Не очень.

— Тогда позавтракаем вместе.

При дневном свете все вокруг гляделось иначе, чем ночью. Обычное село — полудеревня-полугородок: двухэтажные дома под крутыми черепичными крышами, железные решетчатые ограды, подсобные строения в глубине, скрытые за распустившейся зеленью, водопроводные трубы, уложенные поверх земли — по ним вода подавалась только летом для полива садов и огородов; за окраиной лесок, пробитый солнечным светом — он вовсе не походил на вчерашнюю таинственную чащу. В деревне тишина, если бы не рокот моторов в воздухе и отдаленная канонада — никаких звуков.

Казалось, что и его отношения с Шурочкой сами собой должны перемениться к лучшему. Никаких препятствий их общему счастью нет.

— Шура, хочешь я высмотрю для нас двоих комнату? — спросил он, шагая рядом с нею.

Шурочка не ответила.

— Наступление. Только бы раненых не было, — вслух подумала она.

В раскрытой двери мелькнуло озабоченное лицо Катерины. Копылов пропустил Шуру вперед. Он слышал, как женщины поздоровались, и Катерина ушла на кухню. Потом вошел. Скованно сел напротив Шурочки, делая вид, будто интересуется тем, что происходит на улице. Начмаск за что-то распекал пожилого бойца из своего отделения. Тот, потешный, в нелепой кургузой гимнастерке, в обмотках на кривых ногах, пытался стоять по команде «смирно» и безучастно ждал, когда старшина выговорится.

Катерина принесла тарелки с пюре и тушенкой.

— Здравствуй, — сказал Федор, неожиданно покраснев, и справился: — Как устроилась? Хорошее место?

— Здравствуй, — помедлив, ответила Катерина.

Мельком взглянув в ее лицо, он понял: она давно обо всем догадалась. Стало трудно жевать, скулы точно свело судорогой, казалось, взгляды обеих женщин скрестились на нем, и он не мог поднять глаз.

Шурочка выпила кофе и поднялась.

— Побегу на аэродром.

В садике на дорожке заскрипел гравий под ее быстрыми шагами. Неслышное присутствие Катерины Копылов ощущал всем своим телом, хотя она находилась в другой комнате. Дверь в кухню стояла открытой, если бы Катерина что-нибудь делала, ему было бы слышно. Молчание становилось напряженным. Разумнее всего было встать и уйти. Но он продолжал сидеть за столом и тыкал вилкой в остывшее пюре. Наконец, решился:

— Я пошел, Кать.

Она не ответила, он подождал немного и шагнул к двери.

На крыльце громко затопали.

— Не робей, выше ногу! — Багнюк, для острастки насупив брови, показывал, как нужно задирать носок при строевом шаге. Пятилетний карапуз в курточке и коротких: штанишках доверчиво вцепился всей пятерней в заскорузлые пальцы шофера.

Увидав Копылова, стоящего в дверях, Багнюк смутился.

Федор посторонился, пропуская их, и увидел Шурочку — она держала на руках девочку. Позади всех несмело шла старуха.

— Катерина, нужно покормить, — сказал Багнюк. — Найдешь что-нибудь?

Катерина стояла в дверях кухни, подбоченясь. Казалось, она готова была раскричаться и вытурить их. Но вместо этого она вдруг улыбнулась и наклонилась к мальчику. Тот выпустил палец Багнюка, оглянулся на бабку и протянул Катерине руку.

— Здравствуй, — сказал он по-русски.

Катерина судорожно стиснула мальчика. Ее нервные пальцы быстро прошлись по всему телу ребенка. Он нисколько не напугался, почуяв в сильных и уверенных прикосновениях чужой женщины знакомую каждому ребенку материнскую ласку.

— Ой, ты,