Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

потащился по бетонному полю, позади оставалась дымящаяся дорожка, на ней выплясывали синие языки. Солдаты ведрами и лопатами закидывали огонь, но он пробивался даже через песок.

Они еще не кончили засыпать огненную полосу, как очередной истребитель пошел на посадку. Бойцы врассыпную удирали от него — можно было подумать, самолет атакует их.

Истребитель, брошенный на краю поля, все еще горел. В пламени обозначился каркас фюзеляжа и отставленные кверху шасси, как откинутые ноги мертвой птицы.

Кровь узкой полоской проступила сквозь нижнюю рубаху и мокрую гимнастерку. Рану начало саднить. Копылов, огибая летное поле, побежал к санитарной машине. Там уже стояла штабная полуторка, и санитарка обкладывала примочками обожженное плечо и руку Багнюка.

Летчик, затихший, усмиренный, лежал на раздвижных носилках, выставленных на землю в тени машины: внутри будки стояла нестерпимая жара. Он весь был перебинтован и накрыт простыней. Только голова и лицо оставались нетронутыми, да и то на правом виске ожог обозначился сыпью мелких пузырьков. Шура, присев возле него, поддерживала одной рукой голову, другой подавала ему пить из эмалированной кружки. Он уже напился досыта, но продолжал цедить воду через стиснутые губы и удивленно смотрел в склоненное над ним Шурино лицо. Потом отодвинул кружку и улыбнулся ей. Он уже примирился с ранением, входил во вкус своего нового положения и с удовольствием принимал заботы хорошенькой медицинской сестры. Чистое, свежеобмытое лицо его медленно начинало бледнеть от потери крови.

Копылов с пронзительной ревностью смотрел, как раненый летчик стиснул ладонями Шурину руку и она не отнимала ее. Санитарка йодом смазала Копылову царапину на груди и трижды обмотнула бинтом. Он поскорее натянул на себя рубаху и гимнастерку, чтобы Шурочка и летчик не увидали, какая незначительная рана у него — мог бы и не приходить на перевязку.

Начало опухать под глазом — это была метина, которую ему оставил летчик, когда они катались в обнимку.

— Готово, — Багнюк откинул задний борт машины.

Помятая, наспех отжатая гимнастерка облепила его плечи. Из-под распоротого левого рукава выглядывал наклеенный пластырь.

Вдвоем с Копыловым подняли носилки с летчиком в кузов.

— Я поеду сопровождать, — решила Шура. — Через полчаса вернемся.

— Не успеем за полчаса, — заспорил Багнюк, усаживаясь в кабину. — Почти двадцать километров, да еще мост разбомблен, крюк делать — считай: сорок.

— Ну, через час вернемся! — рассердилась Шура. — Подсади.

Копылов помог ей запрыгнуть в кузов.

Полуторка запылила по краю летного поля, выезжая на шоссе. Копылов видел Шурину косынку над бортом машины.

Давеча, когда он кинулся спасать летчика и, особенно, когда они с Багнюком отчаянно лезли в огонь, Копылов пережил состояние причастности к чему-то большому и необходимому, был равноправным участником войны, как когда-то в сорок втором году на передовой. Теперь он снова стал тыловиком. Сейчас он искренне завидовал раненому летчику не только потому, что рядом с тем находилась Шурочка.

Он невнимательно брел через поле и попал в соседний двор — в деревне все усадьбы походили одна на другую. В глубине сада, спрятанный в зелени, виднелся небольшой домишко. Под домом — гараж. В нем стоял исправный мотоцикл. Ограда повалена, на земле засохли отпечатки гусениц.

Внизу все перебуторено, подоконники засижены голубями. На втором этаже — туда вела внутренняя деревянная лестница — находилась всего одна комната. Зато в ней ничего почти не тронуто, даже зеркало в гардеробе уцелело. На столике лежала пачка лезвий для безопаски, в алюминиевом стаканчике — необмытая кисть с присохшей мыльной пеной, на полу валялся старый журнал мод, и у одной хорошенькой манекенщицы цветным карандашом были подрисованы усы.

В зеркале Копылов увидел, что синяк стал заметнее, а гимнастерка во многих местах прожжена до дыр.

Его старая зимняя гимнастерка лежала среди вещей Катерины.

Солдаты из взвода Игумнова и отделения маскировщиков обедали в саду под яблонями. Катерина подавала миски с борщом в открытое окошко. Мальчик и девочка вертелись тут же, среди солдат. Пожилой боец, которого утром распекал старшина, вытянув под столом сухопарые ноги с тощими икрами в обмотках, учил пацана русским словам.

— Хлеб, каша…

— Хлеб, каша, — повторял тот.

Из-за спины Катерины озабоченно выглянула старуха. Она помогала на кухне мыть посуду.

Копылов прошел к кухонной двери. Катерина заметила его.

— Нужно переодеться, — сказал он, показывая прожженные дырки на груди.

— Наверху, — сказала она и забренчала черпаком в опустевшем котле.

Довольный, что обошлось без лишних разговоров, он поднялся на второй этаж. В комнате Катерины прибрано, кровать застлана линялым от стирок армейским одеялом.

Он торопливо переоделся. Остальные свои вещи спихал в продырявленную гимнастерку и рукавами связал в узел.

Катерина попалась навстречу, когда он спускался. Она увидела узел в его руках и спиной прижалась к деревянным перилам.

— Катя…

Она подняла на него отрешенные холодные глаза.

— Катя, — повторил он пересохшим ртом.

Она сильнее придавилась к перилам.

— Проходи. Некогда мне.

«Все. Точка. Теперь мы чужие», — подумал он, не испытывая облегчения. Напротив, ему казалось — он в чем-то виноват, не столько перед Катериной, а вообще, просто виноват.

Остаток дня Копылов просидел в радиобудке — после обеда прибыла штабная рация. Вместе с радистами приехал Сидельников. Он сообщил, что завтра-послезавтра нагрянут остальные — основной аэродром решено перенести сюда.

Последние самолеты садились на заправку в четыре часа дня, после этого сразу настала тишина.

Багнюк и Шурочка не возвращались. Копылов измучился ждать. В открытую дверцу будки ему было видно участок шоссе до самой окраины Вальдхаузена. Здесь его разыскал начальник штаба.

Петров был расстроен: ему давно полагалось быть на месте и руководить всеми операциями на аэродроме; он выезжал во главе основной автоколонны, которая прибыла в Вальдхаузен еще ночью. Задание было ответственным, командир БАО отрядил в его распоряжение даже свой «виллис», которым недавно разжился.

О всех злоключениях, выпавших на долю майора Петрова, Копылов узнал позднее от машинистки — она ехала в одной машине с