Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Мост был обрушен, но перебраться на другую сторону можно было по балке. Шурочка, раскинув руки в стороны, первая перешла на тот берег. Копылов кое-как перевел за нею тяжелый мотоцикл. Показалась кирха, ее шпиль возвышался над рощей и домами. Шурочка попросила свернуть влево к четырехэтажному зданию посреди парка. Здесь размещался госпиталь. По аллеям в синих халатах и хлопчатобумажных пижамах бродили выздоравливающие.

Шура прыгнула с сиденья и побежала по аллее к центральному входу. Раненые смотрели ей вслед. Федор прислонил мотоцикл к ограде, достал из кармана пачку трофейных сигарет.

Шура долго не появлялась. Он закурил вторую сигарету. Трое солдат на костылях приблизились к нему.

— Угости куревом, старшой, — попросил один из них, по праву раненого панибратски опуская полное звание офицера.

Копылов протянул пачку. Каждый вытащил по две сигареты: одну прикурил, вторую про запас спрятал за ухо.

— Летчик? — спросил один, уважительно кивнув на петлицы Копылова.

— Не совсем, — поскромничал Федор: он никогда не выдавал себя за настоящего авиатора, как многие офицеры из БАО.

— Лежит тут один из ваших — обожженный и нога прострелена. На сорок шестом вылете подфартило. Больше уж, поди, не придется: до Берлина рукой подать. Мы свое, считай, оттрубили.

— Оттрубили, — подтвердил Копылов рассеянно. Он разглядел Шурочку в конце аллеи. Она склонилась над инвалидной коляской на велосипедных колесах. В ней сидел раненый, выставив перед собой на тележке загипсованную ногу. Больше Федор не слышал, про что говорили солдаты. Он смотрел, как по дорожке катилась коляска, и раненый ловко управлял ручными педалями, а Шурочка не отходила от него. Федор был уверен — это и есть тот самый летчик, с которого он сдирал тлеющую куртку.

Наконец, они расстались.

Шурочка вприпрыжку бежала по аллее и радостно приветствовала встречных раненых, которые, похоже нарочно собрались здесь и расселись на скамейках, чтобы посмотреть на нее.

У ворот она остановилась и последний раз помахала всем. Копылов завел мотоцикл.

— Я ведь скоро, правда? — счастливо улыбаясь, спросила Шурочка.

— Ты к нему приезжала?

— К нему, — сказала она, перестав улыбаться.

Он дождался, когда она села, и рванул с места. Выехав на шоссе, вцепился в руль и прибавил газу. Шурочка молчала, только судорожно стискивала руки, когда мотоцикл подскакивал на выбоинах.

Лишь теперь он осознал, что выражение доброты и радости у Шурочки вызвано чувством, не имеющим отношения к нему.

Федор сидел в своей каморке и перечитывал последние письма из дому и от знакомых ребят, с которыми только недавно наладил связь. Из них одни, как и он, служили в армии, другие демобилизовались по ранению. И хоть у всех у них судьба сложилась по-разному, общим было то, что все чего-то необыкновенного ждали от будущего, которое настанет сразу же после войны.

В открытое окно донесся детский голос, кричавший по-немецки. Федор высунулся наружу. Знакомый мальчик в вельветовой курточке бежал по садовой дорожке, задрав голову кверху, похоже, гнался за бабочкой или жуком — Копылов не мог видеть. Тропинка, посыпанная розовым гравием, круто отворачивала влево, но мальчишка так разогнался, что не смог ни повернуть, ни остановиться — выстлался в рост и проехался по земле. Восторженный крик враз осекся, сменился судорожным плачем взахлеб. Копылов не стал спускаться по лестнице через захламленный нижний этаж — выпрыгнул из окна. Мальчик услыхал шаги и поднял лицо. Не то от испуга, не то от удивления перестал реветь, только слезы еще продолжали блестеть на перепачканных щеках. Копылов присел возле него на корточки. С минуту оба они, взрослый мужчина и ребенок, рассматривали друг друга. Мальчик на время позабыл про ушиб, в светлых глазах притаилось любопытство и настороженное ожидание.

— Вот видишь, можно и не хныкать, — сказал Федор.

Лицо мальчика просветлело, губы, надломленные выражением недавней боли и обиды, расправились в щедрой улыбке. Копылов поднял его с земли. Одна коленка была сильно рассечена, и мальчишка, увидев кровь, опять скривился.

— Ну, ну. Есть о чем, — остановил его Федор, и ребенок снова улыбнулся через силу, хоть из глаз все равно выкатились две большие слезинки.

— Идем ко мне, что-нибудь придумаем. — Копылов взял его на руки, и тот без страха прижался к нему теплой и влажной щекой.

Ранку обмыли одеколоном и перевязали бинтом — у Копылова случайно завалялся индивидуальный пакет. Мальчишка терпеливо перенес боль. Он уже давно перестал пугаться русских. Ему даже понравилось на квартире у офицера, он не прочь был поиграть на полу.

Он не отстал от Федора и когда тот вышел на улицу. Щекочущими мягкими пальцами ухватился за руку и сопровождал его до штаба, наверное, испытывая удовольствие от того, что шагает рядом со взрослым и что все могут видеть его перебинтованную ногу.

— Старший лейтенант, — окликнул Копылова бегущий по улице дежурный. — Перебазировка!

Заряженный радостным нетерпением, дежурный помчался дальше, упоенно оповещая всех встречных.

— Перебазировка!

Слово это для всех означало одно — наступление.

Когда загружали на штабную машину сейфы и ящики с документами, среди всеобщей спешки и беготни Копылов много раз замечал притихшего в стороне мальчонку — его большие расширенные глаза.

Перебазировки следовали одна за другой. Подолгу нигде не задерживались. Кольцо войск все плотнее сжималось вокруг Берлина. Батальон опять разделили на две команды. На время Копылов потерял из виду и Катерину и Шурочку.

В колонне грузовиков затерялась штабная полуторка, в кабине рядом с водителем сидел Копылов. Он все время клевал носом. Багнюк ухитрялся дремать, не выпуская из рук баранку. По обочине шоссе навстречу колонне тянулся нескончаемый поток пеших: старики, старухи, женщины с детьми… Скарб тащили на себе или катили на колясках. Малыши, пуча глаза по сторонам, сидели поверх добра, дети постарше брели рядом. У взрослых на рукавах нацеплены белые повязки — немцы. На них теперь уже мало кто обращал внимание. Это только вначале, когда вошли в Германию, с любопытством разглядывали каждого немца. Да тогда их