Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

почти и не встречалось — население успевало бежать из городов, прежде чем вступали воинские части. Теперь наступающие войска опередили беженцев. Одни из них, неизвестно зачем, продолжали бессмысленный марш на запад, другие возвращались в покинутые жилища, не зная, целы ли они. Все дороги были запружены беженцами. Тут же попадались пешие колонны освобожденных из лагерей. У этих повязки на рукавах разномастные — тут собраны были цвета всех государственных флагов.

Накрапывал мелкий дождь. Небольшой городишко был объят пламенем. Черные клубы дыма смешивались с испарениями и изморосью, застилали половину горизонта.

Машины сворачивали в объезд на проселок. Он, хотя и был покрыт гудроном, все же не мог равняться с магистралью. Впереди образовался затор. Долго стояли в ожидании. Вдоль проселка по полю навстречу тащились беженцы.

На женщине надета линялая брезентовая куртка с капюшоном на молнии. Впереди себя она катила коляску, груженную различным тряпьем, среди которого выглядывало крохотное личико грудного младенца. На закорках у женщины сидел другой малыш лет трех. Ей приходилось шагать по вязкой разжиженной земле. Велосипедные шины облепило слоем грязи и мусора, толкать коляску было тяжело. Давно бы уже следовало очистить колеса, но женщина не останавливалась. Она ни разу даже не взглянула в сторону машин, с тупым безразличием смотрела под ноги.

Автоколонна пришла в движение, немка с двумя малышами осталась далеко позади — где-то по-прежнему вязнет в грязи и толкает перед собою коляску, у которой от налипшей грязи колеса почти не крутятся. А с ее закорок все так же любопытными глазами смотрит на странный мир трехлетняя кроха.

Почему-то эта изможденная, хотя совсем еще молодая, женщина с двумя детьми надолго запечатлелась в памяти.

И потом, сколько они переезжали, всюду по дорогам шли и шли люди, таща с собою скарб и детей. И там, где колея была узкой, покорно уступали дорогу движущимся войскам.

И моросил дождь, и была слякоть… Точно, как тогда за Сухиничами.

Всякий раз, когда делалось пасмурно и слякотно, ему вспоминались окопы сорок второго. Наверное, еще долго будет так, даже и после войны.

…Вокруг сплошное болото, и в окопах выше колен — липкая и вязкая жижа. Спастись от сырости негде. На третьи сутки на ногах пошли чирьи. Они созревали и лопались, и Федор не замечал когда, потому что их было слишком много. Днем, если пригревало солнце, выкидывал на бруствер сапоги и портянки. Немцы открывали по ним огонь из автоматов и пулеметов. Кирзовые голенища прострелили в нескольких местах. Однажды он плохо рассчитал и швырнул сапог далеко за бруствер. Вечером дождался темноты, полез разыскивать. Долго не мог нашарить сапог. Немцы, должно быть, услыхали подозрительный шорох, повесили над окопом зажигалки. В их свете он сразу увидал свой сапог. Но и самого его тоже заметили из вражеского дота. Автоматные очереди стегали по глинистому брустверу. Копылов схватил сапог и сиганул на дно окопа.

У него бешено колотилось сердце, но было радостно сознавать, что сам он остался неуязвим. Впрочем, тогда он особенно не удивлялся этому — в то, что его могут убить или хотя бы ранить, не верил.

Этой уверенности хватило ненадолго. В конце третьей недели их батальон атаковал немецкие укрепления на берегу заболоченной речушки среди кустарников и кочек. Атаку отбили. Он остался лежать посреди болота о горстью осколков в плече.

Если бы в ту ночь у него, истекающего кровью, не хватило силы проползти двести метров, сейчас на его месте рядом с Багнюком сидел бы кто-нибудь другой, и та женщина с молодым изможденным лицом, тащившая на себе двух младенцев, запечатлелась бы тому, другому…

Пришел, наконец, ответ на рапорт начальника штаба. Петрова отозвали, а на его должность временно назначили начальника строевого отдела. В конверт с приказом было вложено неофициальное письмо, где говорилось, что просьба командира БАО выполнена: через несколько дней в его распоряжение прибудет новый начальник штаба.

«Осталось утрясти в отделе кадров армии, — писал полковник. — На этот раз будешь доволен. Новый начальник штаба не размазня — толковый и опытный офицер».

Петров уезжал на следующий день со связною машиной. Копылов помог ему вынести из штаба тяжелый, набитый под завязку вещевой мешок. Из-под брезента выпирали ножки знакомого складного стула.

Проститься с майором вышли и остальные штабисты. Впервые на глазах у всех Петров обнялся с машинисткой. Дряблые мешки под его глазами задрожали. Петров полез в карман за платком. От волнения он не мог говорить. Когда машина тронулась, напоследок выглянул из кабины и попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

У Федора невольно защемило сердце. Безотчетно он подошел к машине и обнял майора — ощутил на своем плече благодарное пожатие его пальцев.

Связная машина тронулась, постепенно набирая скорость, и скрылась из виду.

Больше всего Федора поразила машинистка. Он был уверен, что на свою связь с майором она смотрела как на что-то такое, что не затрагивало ее чувств — принимала как дополнительную нагрузку сверх прямых обязанностей машинистки. Проводив майора, она разрыдалась. Долго сидела, склонившись над машинкою.

Некоторое время Федор мучился, придумывая веселую остроту, шутку, приличную случаю, но так ничего и не придумал. Вдруг поймал себя на том, что ему вовсе не хочется острить, а нужно лишь скрыть от других свою минутную давешнюю слабость. А то, чего доброго, заподозрят; что и он тоже расчувствовался.

Странно получалось. Выходит, Катерина права: не каждый человек способен проявить жалость к другому на виду у всех. Не это ли самое имела она в виду, когда защищала Никитина.

Расположились на окраине старинного немецкого города. Некогда он был обнесен крепостной стеной. Часть ее сохранилась; уцелело и несколько сторожевых башен. На верху стены накопился слой почвы, росла трава, кой-где даже кусты. Город давно перешагнул средневековую черту — каменная стена извивалась теперь между домами, пересекала улицы. Под башней через крепостные ворота пролегла асфальтированная улочка. Копылов по нескольку раз в день проходил под каменным сводом: часть служб разместилась по одну сторону стены, часть по другую. Ему взбрело на ум забраться наверх,