Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Недавно письмо получил: родители согласны, чтобы ты приехала, — соврал он, считая, что на нее такое известие повлияет. — Скоро война кончится — поедем вместе. Или еще лучше: проси отпуск — тебе дадут сразу… В городе акушеры, больница… и за ребенком будет кому присмотреть: мама обрадуется.

Катерина внимательно смотрела на него.

— Чего это вдруг понадобилось тебе? — поинтересовалась она, и Копылов понял, что она не поверила ни в письмо, ни в согласие родителей, ни в его искренность.

— Ведь я буду отцом, — оторопело сказал он.

— Надолго?

— Ты лучше меня знаешь жизнь: мало ли какие размолвки бывали у других, но ведь потом прощали и опять жили по-хорошему. Почему ты не хочешь?

— Я на тебя зла не храню. Сама знала, на что шла. Только уж дальше в беду не полезу: в городе одна останусь — кому нужна? Ничего не умею. Да и не надолго это у тебя: через три дня сам пожалеешь. С месяц еще, может, пробуду в столовой — и подамся к себе. А за него не беспокойся — сберегу.

Катерина выглядела уставшей и постаревшей.

Над котлом в одну секунду вспучилась пена — и Катерина проворно вскочила. Черпаком собрала накипь, видно стало, как в бульоне сами по себе переворачиваются куски мяса.

— Не стой тут. Тося после испилит меня.

Уходя, он испытывал странное облегчение. Свой долг он исполнил до конца: никто и ни в чем не может упрекнуть его. Уколы совести были почти не ощутимы, не сильно досаждали ему. Шаг был ровным и твердым.

7

Вечером восьмого мая Копылов заступил дежурным по части. Перед темнотой решил обойти все подразделения.

Санчасть находилась вдалеке от штаба. Никогда еще медики не располагались с таким комфортом: каждый кабинет в отдельной комнате, даже оборудование, вплоть до зубоврачебных кресел, стояло на месте готовенькое. Совсем еще недавно в здании помещался немецкий госпиталь.

Раненые немцы, те, что могли ходить, видимо, разбрелись по окрестным деревням. Остальные, кому терять было нечего, остались в палатах на милость победителей. При них дежурили свои врачи и сиделки. Раненых было немного, и с приходом русских немцы перетаскали их в один корпус.

Копылов прошел внутрь. Двери в палаты были отворены. Раненые молчаливо глядели на русского офицера с повязкой на руке идущего вдоль коридора.

Из кабинета с застекленной дверью вышел врач-немец в белом халате. Он был возбужден и продолжал говорить кому-то, бросая слова через плечо. Увидев Копылова, он неожиданно заулыбался и кинулся к нему.

— Herr Offizier! — воскликнул он, стаскивая с руки тугие резиновые перчатки, и жестом показал, что хочет курить.

Федор с поспешностью, необъяснимой для себя самого, протянул сигарету.

Немец прикурил от своей зажигалки. Пальцы у него дрожали, как у алкоголика. Он жадно затянулся и, выдыхая дым через рот и ноздри, поблагодарил русского:

— Danke schön!

Из той же двери вслед за ним медленно выходили трое, теснясь в проходе. Две сестры с боков поддерживали раненого. Это был мальчишка лет шестнадцати, остриженный наголо. Обе руки у него замурованы в гипсе; растопыренные в стороны, они занимали больше половины коридора. Копылов прижался к стене, пропуская сестер и раненого.

Копылов услыхал шумные голоса и звон стаканов. На нижнем этаже справляли фронтовую свадьбу. Он уже слышал про это: Шуру Чабанец отдавали за раненого летчика. После госпиталя тому полагался отпуск, но он, прежде чем ехать домой, разузнал, где стоит БАО, и прикатил повидать Шуру.

Копылов проходил мимо раскрытых окон, и его увидели.

— Старший лейтенант, заходите!

Синьков выбежал его встретить.

— Я дежурный — мне нельзя, — отнекивался Федор.

— Неприлично, неприлично отказываться, — увещевал его пьяный Синьков и не давал уйти. — Как дежурный по части ты обязан поздравить молодых от имени командования.

Собственно Копылов затем и завернул в санчасть, чтобы проверить, насколько справедлив слух, дошедший до него. Он еще надеялся — слух ложный.

Меньше всего ему хотелось быть гостем на этой свадьбе, но и устоять, не взглянуть на Шурочку сейчас он не мог.

Жених и невеста сидели за дальним торцом стола.

— За молодых не отказываются даже и на посту — отечески убеждал Копылова пожилой майор, начальник санчасти, проталкивая Федора между стеной и стульями, на которых сидели гости.

Жених был в форменном кителе при орденах. Рядом с ним к спинке стула прислонены новые костыли.

Шура с чьей-то помощью, наспех смастерила себе подвенечную фату из санитарной косынки: с обратной стороны сквозь белое полотно просвечивался красный крест. В волосы ей назаплетали множество длинных лент из бинтов — теперь на них можно было не скупиться. Только вот гимнастерка и погоны не подходили к случаю.

Жених, будто давно ждал именно Копылова, обрадованно привстал, хлебосольным жестом раскинул руки над столом. Он был чуточку пьян и счастлив и, как все счастливые, глуп. Он сам сознавал, что глуп, и от этого все время улыбался немного иронично. Расплескивая водку, налил Копылову полный стакан и себе тоже.

— Саша, выпей с нами. Это мой друг, — как своего старого знакомого представил он Шурочке Федора.

Шура взяла чей-то наполненный стакан и потянулась чокнуться. Ее глаза блестели и светились.

— Ты очень, очень милый, что зашел, — прошептала она, и Федор понял, что сейчас она в самом деле рада ему, как любому другому гостю.

Похоже было, что для нее встреча с ним за свадебным столом ничего не значила. Его подмывало встать и молча выйти. Он едва переборол этот позыв, произнес даже несколько слов, обычных в таких случаях: поздравил, пожелал счастья.

За столом давно не было общего порядка, бестолково шумели и говорили вразброд. Что говорил Федор, никто