Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Лихо у тебя. Поди, к вечеру кончишь?

— Думаю кончить.

— Молодец!

Славка не уловил насмешки. Ему и в самом деле казалось, что для первого раза он выкопал много — полутораметровый шурф. Но вечером, придя в лагерь, узнал: Похремчук в тот же день вырыл пять таких шурфов.

За Банзаем никто не может угнаться, даже здоровяк Бугров. У того своя норма — три шурфа.

— Банзай семижильный, — говорит Коля. — Мне грыжа ни к чему.

Троица лодырей — так все звали остальных рабочих отряда — выкидывала по полтора — два шурфика на брата. Позывов соревноваться с Банзаем у них тоже не было.

Успехи Похремчука не вызывали у Славки зависти. Неприязнь к Банзаю состояла в другом. Началось из-за Лели, таборщицы. На второй день по приезде в отряд — Славка тогда еще не знал об истинных отношениях Лели и Похремчука — он вступился за нее.

— Что вы кричите на девушку. Она не прислуга. Свои руки целы — дотянетесь (Банзай требовал, чтобы Леля поднесла миску и хлеб).

Банзай долго смотрел на Славку, и все вокруг молчали. Славка внутренне напрягся, почувствовав подвох. Насмешливый и враждебный взгляд он выдержал.

— Заруби, парень, на своем ученом носу, — предупредил Банзай, — не девка она, а моя баба. Моя!

Леля стояла у костра, прислонившись к дереву. Смеющимися глазами смотрела на Славку. Он догадался: и она, и все другие поняли его заступничество по-своему. Это-то больше всего и взбесило.

— Тоже мне, собственник нашелся — плантатор-работорговец, — по-глупому подковырнул Славка: ничего другого на ум не пришло.

Он приготовился к драке, был уверен: Банзай не стерпит. Но тот не принял вызова, хоть и рассвирепел.

— Кому говорю, — заорал на Лелю, — подавай живо! Или на голову надену. Будешь потом на лекарства побираться.

— Дурак начнет огород городить, так и ворота забудет оставить, — сказала Леля. Но миску поднесла, и Банзай угомонился.

— Баба, она баба и есть, от нее умного слова не жди. Что ляпнула, сама не знает, — пробормотал он.

С берега по крутой тропе поднялся Клютов. На загорелой шее висело полотенце. Подозрительно поглядел на Похремчука и Славку.

— Что шумели?

Все промолчали.

Позднее Славка заметил: при начальнике Банзай сдерживается, не покрикивает на Лелю, не затевает ссор.

…Шурша мокрым плащом, в палатку ввалился Банзай.

— Ох, и хитрющая баба, — со снисходительным восхищением в голосе объявил он. — Заглядываю к Лельке. Лежит в спальнике. Чего, спрашиваю, дуреха, в куль запряталась? Обед пора варить, а у тебя костер зачах. «А у меня, говорит, давно готово. Ты как раз на кашу уселся». Она кастрюлю в телогрейки закутала — каша там и допрела.

— Так чего мы? — Коля бросил колоду на ящик. — Обедать айда. Ну его, этот преферанс, с него сыт не будешь.

— Погоди малость. Сдавай пока. Чайник она согреет. Остыл.

Было слышно, как Леля раздувала костер.

— Во! — Похремчук поднял большой палец. — Слышь? Не грудь — кузнечные меха. Вот такую ищи, парень, — неожиданно предложил он, хлопнув Славку по спине. — И согреет и накормит. На женские качества у меня нюх, как у нашей Лайки на бурундуков. Лельку-то свою я вон из какой берлоги выволок. У девки восемь классов, а она в коровьем навозе возилась. Зато баба без придури. Это городские нынче пошли — тошно глядеть: фигли-мигли на высоких каблучках.

Славку многое удивляет в отряде. Третий день подряд семеро здоровых мужиков бездельничают, спят, играют в карты, и только одна женщина занята: под проливным дождем исправно готовит им завтраки, обеды… И все, кроме Славки да прораба, считают это нормой. Клютов нет-нет да и отправит рабочих заготовить дров. Всей работы — свалить сухостоину да разрезать на чурбаки, а разговоров поднимется… И рабочие срывают зло на Леле — ругают ее, кому как хочется, особенно, когда Клютова нет вблизи. Но больше всех Похремчук лается. Тот и вовсе не считает ее за человека. Даже то, что она здоровая, крепкая, выдает чуть ли не за собственное достижение. Словно не будь его, Банзая, Леля была бы иной. Впрочем, Леля как будто не очень-то боится его. Она совсем не намного старше Славки, на год, от силы на два. А Похремчук… Впрочем, шут его разберет, сколько ему лет? Но за тридцать-то перевалило — залысины чуть не до макушки.

Сейчас, в дождь, Славка охотно помог бы Леле разжечь костер, нарубил бы дров. Не для нее — просто ему стыдно: они, такие лбы, сидят в палатке, а женщина под ливнем старается для них. Но Славка не решается. Здесь все истолкуют его поступок шиворот-навыворот. «Чего это ты к моей бабе подкатываешься? Погреться захотел?» — мысленно, словно наяву, слышит он голос Банзая.

— На завтра одни сухари да малость пшена, — объявила Леля, раскладывая кашу по мискам. — Все стрескали.

Она сказала это совсем безучастно. Вот, мол, сообщаю вам, каковы дела, а уж вы решайте — меня это не касается. Будто ей самой не придется голодать вместе со всеми.

Уже давно со дня на день ждали оленей с продуктами, но, видно, дождь задерживал.

Ели молча. Прораб сосредоточенно доскребал со дна миски. Неожиданно решил:

— Вот что: идем на базу. К вечеру успеем. Завтра приведем оленей с продуктами. Кто со мной, добровольно?

«Троица» оживилась — переглянулись друг с другом. Их соблазняла возможность выпивки: на базе был спирт.

— Мы пойдем.

— Хорошо, — не очень обрадовался Клютов. — Оленей не будет — понесем на себе по рюкзаку.

— Мы согласные.

— И я, — присоединился Банзай. — Нужно мне.

— Ладно. И на этом — точка. — Клютов посмотрел на всех, добавил: — Может еще Леля пойти. Рюкзак не заставим нести.

— Что я там забыла…

Обед закончился мигом: у всех появилась цель.

…Лагерь опустел. На привязи у палатки скулила Лайка — рвалась за ушедшими. Через полчаса она успокоилась, и Славка отвязал ее. В благодарность собака лизнула ему руки. Обежала вокруг, засовывая морду в каждую палатку, и опять заскулила. Наконец решилась: задрала хвост калачиком кверху, пустилась по тропе в сторону базы по следу.

Коля Бугров уже храпел в своем спальнике. Славку поражала способность рабочих