Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Славка вытащил из-под спальника растрепанные и затасканные до дыр журналы. Полистал и бросил. Все давно прочитано.

Трое суток дождя — и ненадежный уют палаток осточертел. Все сыро, мокро. Дождь лупит по палатке в одном ритме. Его непрерывность удручает. Наверно, и в космосе человек не будет чувствовать себя более заброшенным, оторванным от всего мира, чем вот здесь, в палатке, под тоскливый шум осеннего ливня. До базы, где только и есть что бревенчатый домишко, склад, пекарня, — восемнадцать километров. А от базы до ближнего поселка, которого нет ни на одной географической карте, нужно два дня идти по тропе вдоль речки. И все — сопки, болота, тайга…

Славка обул кеды, накинул плащ. В лагере тишина. По тропке спустился к реке. Мутные волны бешено гнули кусты. С другого берега в воду склонялись подмытые лиственницы. За ними — крутой каменистый склон, мхи, стланик… Берег, где стоят палатки, иной — здесь терраса, покрытая соснами. На ней-то и копали шурфы.

Лезть в воду не хотелось. Славка поставил себе твердое правило: ежедневно купаться в холодной воде. Ему нужно закалиться. Сбросил плащ, разделся. Одежду завернул в полу дождевика. Струйки воды текли по голому телу. Славка поежился. Осторожно ступил в воду. Чтобы не унесло, держался за ветки. Дважды нырнул с головой — и сразу стало теплее.

Выходя на берег, увидел Лелю. Она черпала воду шагах в десяти выше него. Леля смотрела на Славку из-под надвинутого на лоб брезентового капюшона. По лбу и щекам стекали дождевые капли. Глаза, скрытые в тени, влажно блестели. Леля что-то сказала, но он не расслышал. Отвернулся, стал растирать спину и грудь полотенцем. Это приятное ощущение. Начинает жарко и остро пощипывать тело.

Торопливо оделся. Оглянулся. Леля на прежнем месте. Сидя на корточках у берега, песком очищает закопченную кастрюлю. Повыше, на тропе, стоят два ведра с водой. Проходя мимо, Славка подцепил их и отнес к костру. Огонь давно погас. По краям чернеют угли, промытые дождем. Даже золы не осталось на них. Посредине дотлевают несколько головешек. Над ними повис чахлый парок.

Лелин капюшон весь облеплен желтыми березовыми листьями.

— Давай-ка, мужик, отпилим чурку, — сказала она.

Метрах в пятидесяти от палаток лежала сухая сосна, спиленная дня четыре назад. От нее оставалась еще добрая половина. Леля, держа в одной руке пилу, в другой топор, шагала по мокрой траве уверенными и крупными мужскими шагами. Топором обивала воду с кустов впереди себя. Славка вышагивал сзади, подобно цапле, высоко поднимая ноги в насквозь мокрых кедах, и смотрел на Лелю. Похремчук прав — здоровая она. Вспомнилась цветная картинка из школьного учебника — пещерные жители. Женщины на этом рисунке, наряженные в звериные шкуры, поражали Славку мужеподобной силой. Только фигуры и лица у них некрасивые, обезьяньи. Лельке в наследство от них достались одна ловкость и сила. Фигуру и лицо ее тысячелетиями отшлифовал самый искусный ваятель — закон естественного отбора. Леля — стройная и, пожалуй, красивая. Подумав о красоте, Славка вспомнил и Натку — свою школьную любовь. Последний раз он видел ее дня за три до приемных экзаменов. Встретил случайно у рынка. Натка была в спортивных брючках и светлой куртке. На правом плече за спиной висела сумка. Оттуда выглядывали морковины. Сумка модная и тоже спортивная. И несла ее Натка точно так, как положено по моде — на одном плече. Леля чем-то напоминала ему и современную модницу, и пещерную женщину из учебника.

Пила шоркала со свистом. Чистые желтоватые опилки падали на носки кед. Леля откинула капюшон, смеющимися глазами смотрела на Славку. Она все учащала и учащала ритм и все задорней глядела на него. Славка избегал ее взгляда, но тоже тянул пилу быстрее и быстрее. Леля улыбалась. Видно, она совсем не испытывала усталости. А у Славки от напряжения начали уже деревенеть мышцы. Он старался только дотянуть до конца и дышать через нос.

Последний рез — и чурка упала на траву. Леля шумно выдохнула и потрясла головой. С волос сыпались прозрачные капли. Она опять улыбнулась Славке. Неожиданное, новое было в этой улыбке, словно пила, которую они тянули друг на друга, сблизила их.

Отрезали еще одну чурку. Славка обе отнес к костру. Сбросил плащ и расколол. Леля подбирала поленья, кидала к своей палатке. Она всегда держала в запасе сухие дрова. Пилу тоже унесла в палатку, чтобы не ржавела. А топор резким и сильным ударом всадила в дерево. Сверху посыпался настоящий дождевой град.

Наступила темнота, Славка забрался в мешок. В другом углу мирно посапывал Коля. Он так и дрыхнет с самого обеда. Если не разбудить, будет спать круглые сутки. Интересно, что делает Леля в своей палатке? Славке ничего не слышно — один монотонный шум дождя. Славка старается гнать мысль о Леле и вспоминает Натку. Решил завтра написать ей письмо. Они давно дружат, с самого детства, но почему-то никогда не говорили о любви. Нужно немедленно написать ей. Не завтра, а сейчас.

Славка пошарил в кармашке палатки, достал огарок свечи, вырвал из тетради лист, нашел карандаш. Бумага стала влажной, и буквы получались нечеткие. Написал: «Натка!» — подумал и добавил:

«Милая Наташка! Знала бы ты, где я сейчас. Честно, не догадаешься. В каменном веке, примерно в конце палеолита. Точно не ручаюсь, но где-то там. Правда, живем мы не в пещерах — в палатках, но преимущество это сомнительное. В пещере можно костер развести и согреться, а здесь холодище и мокро. Одно спасение — спальный мешок — сооружение из полосатой матрасовки, ваты и брезента. Источник энергии — жалкий примитив — костер. Так вот, Натка, я — питекантроп или неандерталец. И если хочешь знать, этот первобытный дикарь — в школе его звали Славкой Подгородовым — влюблен в тебя. Собственно, влюбился он давно, еще когда жил вместе с тобой в том далеком мире, где телевизоры, футбол, экзамены и на рынке торгуют свежими овощами. Тебе, наверное, показалось странным, что для характеристики нашего космического века я собрал такую окрошку: телевизоры и овощи. Не удивляйся. Я написал первое, что вспомнил. О любви мне, наверное, нужно было сказать много раньше. Тебя удивило мое признание? (Славка знал, что не удивило, но считал: писать нужно только так.) Но, видно, так мир устроен: чтобы понять самого себя, пришлось забраться