Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Что-то непривычное, позабытое явилось в этой ночи. Федор оглянулся — и понял: десятки окон ярким светом хлестали в темноту. Дежурная радистка носилась уже по второму этажу и везде срывала маскировку — в проемах окон четко виднелась ее фигура.

Копылов шел на выстрелы, ему были видны выплесни пламени из ствола автомата, направленного вверх. Стрелял командир автороты. Долговязый, сутулый, сгорбившись и расставив ноги, он методично пускал в небо длинные очереди. Старшина роты деловито подавал ему заряженные магазины, опорожненные рожки запихивал за голенища сапог.

Капитан узнал подошедшего Копылова.

— Слыхал: победа! — сказал он, не прекращая стрельбы. — Дежуришь? Идем ко мне — спирт есть. Сейчас вот, обойму кончу.

Весь день девятого мая по шоссе мимо штаба куда-то на запад двигались войска, подчиняясь приказу командования. Казалось, закрученная пружина не могла остановиться вдруг, и, пока завод не вышел до конца, моторизованные колонны будут продолжать движение. Все роды оружия проходили, как на параде.

Каждый, кто был свободен, толпились у обочины: нельзя было оторваться от непрестанного потока машин, транспортеров, танков, орудий и огромной массы людей, переодетых в безликую форму цвета войны — хаки. Каждый надеялся на маленькое чудо: встретить знакомого или хотя бы земляка. Дорога часто запруживалась, и движение ненадолго стопорилось.

— Воронежских нету? — выкрикивал кто-нибудь из машины.

— Сибиряки-иркутяне, ко мне! — вопил второй.

И пошла разноголосица:

— Из Гомеля я!

— Кировские-вятские, кто?!

— Тамбовские, тамбовские!

— Одесса-мама! Одесса-мама!

Маленький солдат-казах, вытянувшись на цыпочках, молча, бегающим взглядом высматривал, не видать ли своих.

Опять взревели моторы — людская река потекла дальше.

— С победой! — улыбающийся солдат в замасленной пилотке свесился из кузова, протягивая фляжку, будто намеревался чокнуться, и отпил глоток. Спирт тек по подбородку, солдат рукавом вытер губы и отдал фляжку молоденькому ефрейтору. На том все было не по росту: тощая цыплячья шея высовывалась из просторного воротника гимнастерки. Ефрейтор хлебнул и поперхнулся, потешно выпучил глаза — машина с ними проехала мимо. Следом «виллис» на прицепе тащил сорокапятку. На стволе пушки двое примостились лицом друг к другу и напоказ, для публики, чокались пустыми фляжками…

И опять другие машины и транспортеры проползли мимо, и разноголосый шум не прекращался на шоссе.

Копылов уходил ненадолго в штаб, в автороту, завертывал по пути на рацию и снова торопился за ворота — движущийся поток неодолимо тянул к себе: все время была надежда встретить знакомого.

Тут же сбивались в группы по трое-четверо невесть куда и откуда бредущие люди с разноцветными повязками на рукавах: поляки, болгары, итальянцы, венгры, чехи, голландцы, румыны — вся Европа. Им выносили пить, давали сухарей, хлеба; расспрашивали, мешая русские, украинские и чужеземные слова. То были пленные и освобожденные из лагерей, но больше согнанные со всего света в Германию на работу: кто батрачил на немцев, кто отбывал повинность на заводе, шахте…

Всюду были раскиданы гильзы от крупнокалиберных патронов — они с визгом выстреливались из-под колес грузовиков.

У обочины под солнцем накалялись сваленные в кучи фауст-патроны. Они вдруг стали никому не нужны.

Двое парней, черноволосых, по-цыгански большеглазых и кучерявых, в пропыленных пиджаках, расселись на фауст-патроны, грызли сухари, запивая водой из солдатского котелка. Боец, из чьего котелка они пили, толкался подле. Он выступал толмачом, по-своему растолковывая жесты и улыбки итальянцев.

— Братья они: один сидел в лагере, другой — в плену. Встретились вот только, на дороге — домой пробираются.

Солдат явно врал, что парни братья, что один из плена, другой освобожден из лагеря. Сам по-итальянски не понимал ни слова, а итальянцы не знали русского. Но ему сильно хотелось, чтобы эти двое были братьями.

Среди невообразимого людского скопища каждый был захвачен возбуждением и радостью. Как никогда прежде, люди тянулись друг к другу, жажда слитности овладела всеми враз.

Копылов, потрясенный, измотанный этим чувством, бродил от одной кучки к другой. Казалось, в этот день не могло быть ни личных радостей, ни личных бед — все общее.

Катерина тоже во всякую свободную минуту прибегала на шоссе. На ней поверх гимнастерки надет новый клеенчатый передник — трофей из бывшей немецкой столовой. Она тоже, пьяная от возбуждения, жадно перебегала взглядом по лицам проезжающих. На похудевшем лице заострились, отяжелели скулы, и вид у нее был немного диковатый — все невольно замечали ее, одинокую среди солдат и офицеров. Федор тоже увидел ее и улыбнулся издали — они уже давно встречались, как чужие, но сегодня, в такой день, никто не должен хранить обиду — она тоже. Но Катерина не узнала его — скользнула по нему невидящими глазами.

Веснушчатый солдат в пилотке набекрень отплясывал в просторном кузове «студебеккера» на ходу. Его товарищ, привалившись спиной к кабине, растягивал меха аккордеона, пытался играть барыню. Еще шестеро, по трое сидя вдоль бортов, следили за плясуном, чтобы не выкувыркнулся из машины. Где-то впереди снова образовалась пробка. «Студебеккер», взвизгнув тормозами, остановился — солдат ладошками ударился о кабину, пилотка свалилась, открыв ежик коротких волос.

— Петрусь! — прозвенел женский голос в наступившей тишине.

Солдат поднял пилотку. Его простодушное лицо, только что выражавшее шальную радость, сделалось удивленным. Он сразу отыскал ее среди толпы и остановил взгляд на побледневшем лице Катерины.

— Кать! — коротко выдохнул он и облизнул обветренные губы.

Боец с аккордеоном начал было разводить меха, но остановился — жалкий писк затухал в воздухе. В отдалении продолжались еще выкрики, гам, бряцанье, а здесь, вокруг парня и Катерины, — образовалась тишина. Смущенный общим вниманием солдат продолжал расправлять пилотку и охлопывал ее о ладонь.

— Катюха, — снова произнес он, озираясь за поддержкой к замолчавшим товарищам. — Глядите, славяне, где свиделись с землячкой!

Рыжий Петрусь одним махом сиганул из машины и, выпрямляясь после прыжка, носком отпнул подвернувшуюся гильзу.

Катерина подалась навстречу, чуть дрогнули ее руки, словно хотела кинуться на шею, но