Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

не решилась. Так и застыла, вся — одно напряжение. Петрусь тоже неловко остановился, стыдясь проявить свои чувства на виду у всех. Со злостью отпнул другую гильзу — она со щенячьим визгом запрыгала по асфальту между колесами машин.

— Гляньте, братва: землячка, — снова обратился он к друзьям за подмогой. — Бок о бок деревни стоят через болото. Ты чего тут? — спросил Катерину.

Слезливый бабий вопль силой подавила в себе.

— Кашеварю я. Дома-то нету у нас — спалило!

— Гляди-ка. Да ты не убивайся. Есть о чем! Из деревни писали: от наших Котловичей трубы одни пооставались. Эка беда. Вернемся — новые поставим. Верно, братва? — опять повернулся он к своим.

— Мужика-то, Гришу… убили, — выдавила Катерина. — А сына, Ванятку, сама не уберегла. Гриша-то и в глаза не видал сына, без него родила, без него потеряла, — последние слова она произнесла нараспев, сквозь слезы, но глаза были сухими.

Петрусь помялся, глядя под ноги.

— Давно ты этак?

— С прошлой зимы мыкаюсь.

— Моих кого… батю, сестренку, когда видала?

— Тогда же, при немцах еще — живы были и здоровы, и изба стояла.

— Батя-то умер после… Зиму перезимовал, а по весне… С голоду. Мать и сестра пробились, а он не выдюжил. Недавно написали — скрывали от меня.

Далеко впереди колонна зашевелилась. Шоферы начали запускать моторы, дожидаясь своей очереди, когда можно будет тронуться.

— Петро, сигай в машину, — останешься!

Солдат с неожиданной злостью плюнул в кучу фауст-патронов и, не простясь, с толчка перевалился через борт. Товарищи помогли ему влезть.

Катерина бежала вслед за машиной, торопясь сказать все, что не успела. Солдат, вцепившись руками в борт, что-то отвечал, но уже не было слышно. Скоро его рыжая макушка затерялась в бесконечной веренице машин.

Мимо проезжали другие. Хмельные от всеобщей заразительной радости, недоумевая, глядели на беременную женщину в солдатской гимнастерке. Ослепнув от слез, Катерина шагала навстречу движению, и машины объезжали ее, уступая место.

На другой стороне шоссе за домами стреляли в воздух трассирующими пулями — кому-то не ждалось начать салют раньше темноты. На бледном небе штрихи от пуль были едва заметны, гул моторов заглушал выстрелы.

1965—1970 гг.

ОСЕННИЕ ЗАБЕРЕГИ

Четверо играли в преферанс. Замусоленные карты сдавали на фанерный ящик из-под макарон. Сидели на спальных мешках, поджав под себя разутые ноги. Три пары стоптанных кирзовых сапог сутулились, брошенные у входа; рядом — вылинялые кеды. Ветер захлестывал в палатку струи дождя. Они попадали на обувь. Все видели это, но никому не хотелось вставать с нагретого места. Да и сапоги уже не становились мокрее, они и так пропитались водой.

Лист бумаги с четырех сторон обрастал пирамидами цифр. Играли по полкопейке на старые деньги, не ради выигрыша, так, от безделья, чтобы убить время. К тому же игроки не были равными: двое только обучались. Роль наставника взял на себя прораб Клютов. Он же и затеял игру от скуки.

— Опять ты под меня с маленькой. — Прораб укоризненно посмотрел на одного из «учеников»: толстогубого здоровяка Колю Бугрова.

— Под игрока с семака, под вистующего с бастующего, — охотно поддержал Антон Банзай.

— Не нравится мне этот преферанс, — отмахнулся Коля. — На все тут железные правила: «под игрока с семака…», «хода нет — не вистуй». Как в армии, по уставу. Нужно еще предупреждать, сколько суток полагается за нарушение.

— А тут без суток, тут копеечка учит. — Банзай начал тасовать колоду. Карты в его руках были послушными. — Начальство эту игру любит. От них и научился. Не хватало как-то четвертого. А по-моему — мелкая игра. Бывало, жарим в нее ночь напролет, а и выиграешь, так курам на смех. Я на шурфах больше загребу. Лучше нет игры в очко. Там дождался фарта — папой стал, прозевал фарт — снимай рубаху.

— Не бывает фарта. — Клютов сердито посмотрел на Банзая. — В очко везет жуликам. Самая подлая игра — на обман.

Антон ухмыльнулся, но спорить не стал. Жилистые руки его стремительно сбрасывали карты.

— Ну, вы торгуйтесь. Погляжу, чего там баба на обед придумала.

Банзай натянул на босу ногу сапоги, проворчал:

— Чертова погодка. — Приоткрыл палатку и выглянул наружу.

Невдалеке слабо чадил потухший костер. Банзай надел скоробившийся мокрый плащ, неохотно шагнул под дождь. Тяжелый брезент палатки сам захлопнулся за ним.

Самый молодой из игроков Славка Подгородов. Он недавно провалился на приемных экзаменах в институт и махнул в тайгу переживать свою неудачу. Еще ему нужен трудовой стаж и деньги.

Прошла всего неделя, как он в отряде, да и то последние три дня льет дождь. Несколько книжек и журналов, какие завалялись в палатках, давно прочитал. Теперь вот от скуки постигал мудреную игру. Но обучался Славка добросовестно. Преферанс даже нравился ему. Все лучше, чем валяться в спальнике, как делают трое рабочих в соседней палатке.

— Спят, сукины дети, за половину оклада и полевые, — говорит про них всезнающий Банзай. — Ну, да они и на шурфах не больше заработают. Кайла и лопата не для лежебоков. Я бы на месте начальника давно вытурил эту троицу.

Банзай считался лучшим рабочим. Начальник партии, направляя Славку в отряд, предупредил:

— Поедешь к Валентину Сергеевичу Клютову. Есть у него там три лодыря, так на них не заглядывайся, ориентир держи на Банзая. Похремчук его фамилия. Прозвал кто-то Банзаем, так и прилипло.

…И вот Славка в отряде Клютова. Может перенять опыт лучшего рабочего. Но льет дождь, и приходится обучаться преферансу.

Между Славкой и Похремчуком с первого дня без видимой причины возникла вражда. Банзай даже Славкины кеды не может терпеть.

— Придумают же такое. Куда в них в тайге? А смотри, один дурак выдумал — другие носят. Да не о тебе я, не о тебе, — отмахнулся от Славки. — Ты чо? — мал. О других я.

Еще в первый день перед обедом Банзай заглянул к Славке на шурф. Понаблюдал, как