Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

почти осязал расстояние. Оно росло и росло, отделяя его от палаточного лагеря, от Лельки. Сосны и лиственницы смыкались за его спиной. Еще километр, еще десять километров — и все далеко позади! Оказывается, вот как просто разрешать трудности.

Славка не замечал, где они идут. Банзай знает дорогу. Тропа давно осталась в стороне. Под ногами то каменные свалы, то пружинистая топкая марь. Поднимались на перевал. Славка на ходу срывал ягоду: смородину и малину. На вершине Банзай сбросил рюкзак. Славку он будто и не замечал. Невдалеке зашуршали ветки. Из кустов показалась умильная морда Лайки. Она догнала их по следу. Виновато прижав уши, подползла к Славке. Он потрепал ее по загривку. Собака запрыгала вокруг, залаяла, делая вид, будто хочет укусить. Подскочила к Банзаю. Тот молча поддел ее носком. Собака перекувырнулась. Обрадовалась, что с нею играют, и кинулась снова. Банзай свирепо рявкнул на нее. Лайка сразу признала себя виноватой и спряталась в кусты.

Банзай швырнул окурок, взял рюкзак. Славка опять шел позади, смотрел на замшелые камни, на кустики низкорослой кашкары. Между глыбами попадались желтые метелки зверобоя. Встретилась целая плантация бадана. Стоптанные сапоги Банзая с безжалостным равнодушием давили широкие глянцевитые листья.

Пологий спуск. Собранная в тугие излучины река затерялась в просторной долине. По обоим берегам — скалистые утесы, внизу — ярко-желтые островки берез.

Спустились по крутой россыпи. Шли вдоль речки. Звериная тропка петляла у самого обрыва. В воду из-под ног плюхалась галька, сыпался песок. Речка металась, стиснутая бортами.

Палатку натянули между двумя сосенками. Банзай пришел точно на место: поблизости Славка заметил свежие затесы на деревьях и колья — линия шурфов.

Славка долго не мог уснуть. Палатка совсем ветхая, даже в темноте заметны дыры: в них проглядываются звезды. Между палаткой и лагерем, откуда они пришли, дремотная глушь, нехоженые места. Мысленно Славка видит гряду сопок, затерянных в осенней ночи. За сопками терраса. Лагерь. Там тоже тишина. Все спят. Все, кроме Лельки. Славка уверен: она не спит. Наверное, так же, как он, смотрит в темноту. Вспомнил, как она стояла у костра, когда он оглянулся. Нестерпимая тоска глядела ее глазами. А руки были опущены. Славка даже не подозревал, что Лелька может быть такой беспомощной. Если бы тогда он улыбнулся ей…

Утром Банзай сказал:

— Идем, покажу, где копать.

Пока обошли участок, сварилась каша. Позавтракали. Каждый ополоснул кипятком свою чашку и ложку. Славка взял топор: нужно срубить березу на черенки для кайлы и лопаты.

— Погоди, — остановил Банзай. Он еще что-то задумал. Славка смотрел, как Похремчук вытаскивал из рюкзаков мешочки с крупами, высыпал сухари, консервы. Расстелил на траве брезент и стал делить на две кучки. Ползая на коленках и тихо шепча, он походил на шамана.

— Вот. Выбирай любую, — сказал он Славке.

Продуктов у них дней на пять. Клютов обещал через три-четыре дня привезти еще на оленях. Так что нужды экономить, устанавливать режим не было. Но коли Банзай хочет, черт с ним. Возможно, даже и лучше сразу во всем отделиться от него, раз уж он такой мелочный.

За березой пришлось идти к подножию горы: поблизости росли одни сосны. Банзай пустил Славку вперед, сам пошел в другую сторону. Недовольная Лайка металась между ними и гавкала, потом увязалась за Славкой.

Черный накомарник Банзая виден далеко в прореди кустов. Славка впервые испытал незнакомое чувство одиночества: Банзай — что есть, что нет его.

…Вначале зарезал тот шурф, что был дальше от берега. Грунт попался легкий — песок, сразу можно кидать лопатой. Чувство одиночества давило Славку. Чтобы отвлечься, усердней копал.

На черенке лопаты сделал полуметровую отметку — по ней он будет измерять глубину шурфа. Последние двадцать сантиметров добивал в мерзлоте. Ноги стыли: тонкая подошва кед — плохая защита от холода.

Кончил шурф, выбросил лопату, кайлу и выскочил наверх. Отвал, разделенный на три кучки, свеже желтел. Выстругал три деревянные плашки, огрызком карандаша написал порядковые номера и воткнул плашки на виду в каждую из кучек.

Огляделся: повсюду одни, должно быть, столетние сосны. Стволы прямые, высоченные. Хвоя только на вершине. Она насквозь пробита солнечными лучами. Кружевная тень четким рисунком падает на редкую траву.

Метрах в ста — шурф, где копает Банзай. Самого Банзая не видно, только лопата методично взлетает над отвалом и песок послушно ложится в одну кучу.

«Вот, не заметил, когда он начал, — пожалел Славка. — Неужели я обогнал его?»

Пошел по линии вдоль затесов. Воткнутый в землю колышек отмечал место, где копать новый шурф. Грунт здесь оказался хуже — каменно-затвердевшая глина. Лопата ее не брала, а кайла отстругивала крохи.

Славка вспотел, разделся до пояса. Ему давно хотелось пить. До речки недалеко, можно за три минуты сбегать. Но он терпел. Когда знаешь, что близко есть чистая холодная вода, жажда не так мучительна — даже приятное чувство. В каждой речке у воды свой вкус. Живя в городе, он не знал этого, различал только газировку — разный сироп. Вообще горожане многого не знают, не знают даже самого главного: как хорошо жить в городе. Там нет одиночества. Одиночество там бывает только выдуманное. Когда рядом люди, человек не одинок. Уж это-то Славка начинал понимать.

Кончился шурф, Славка побежал на берег. Вода заметно спала, на середине обнажились валуны. Белая пена бурлила позади них. Грудью лег на прибрежные камни и пил не торопясь, мелкими глотками, растягивая наслаждение.

…В третьем шурфе попался валун — одному не вытащить. Звать на помощь Банзая не стал. Добрый час долбил камень тупым концом кайлы. Зато развалил сразу на пять кусков. Славка подумал, что в первый день он не осилил бы такое, а сейчас и не устал. Просто валун чертовски надоел ему, и он с радостью повышвыривал обломки в отвал.

Мог бы копать еще, но проголодался. Над береговым откосом, словно глыба-отторженец, одиноко белела палатка. При виде ее уже знакомое чувство грусти кольнуло Славку. Он хотел, чтобы рядом были другие палатки и там тоже жили люди.

Банзай долго еще не приходил. Славка давно поужинал и сидел у костра. Тишина и одиночество угнетали нестерпимо. Славка подложил в костер, распахнул палатку и забрался в мешок. Пламя костра и потрескивание чураков рассеивало оцепенение ранней осенней ночи.