Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Славка отставил миску.

— Валентин Сергеевич, я пойду, я схожу на базу. Мне нужно. Я вернусь и буду копать хоть всю зиму. Сколько нужно будет, столько и буду. Я теперь не хуже Банзая копаю — по пять шурфов. Я пойду.

— Хорошо, хорошо, — растерялся Клютов. — Ты хоть поешь.

Славка наспех выловил мясо и, почти не жуя, проглотил.

…До базы тропа все время берегом. Славка не шел — бежал. Он должен увидеть Лелю. Что ей скажет, об этом не думал. Может, ничего не нужно говорить — Леля и так поймет. Поймет и простит. Пережитое счастье, как бы коротко ни было, остается с человеком навсегда. Он понял это, испытав одиночество. Леля поняла раньше: ей, наверное, не легко жилось. В благополучии человек не много знает — не знает даже себя.

Ветер разорвал тучи. Солнце сверкало на гольцах, припорошенных снегом.

Вдруг Славка услыхал посторонний шум. Он нарастал и нарастал. Большой четырехлопастный вертолет, рыча мотором, прошел над головой.

Славка бежал, безнадежно состязаясь с ним в скорости. Бесчувственная махина уверенно обогнала его. Видел, как вертолет стал делать круги и потерялся за деревьями. До базы совсем немного. Славка бежал и бежал. Вертолет, уже скрывшийся за лесом, долго еще гудел. Потом заглох.

Тропа поднялась на склон, и видно стало песчаную косу, гигантскую козявку-вертолет и людей, снующих вокруг. Опять раздалось тарахтенье — вертолетчики запустили мотор. Славка наддал ходу, но уже знал: напрасно. Бежать почти три километра, а вертолет через две-три минуты будет в воздухе и крохотного человечка среди леса никто не увидит. Славка бежал, пока не увидел мельтешащие лопасти над лесом. Тогда он опустился на камень. Вертолет сделал круг и прошумел над рекой. Глухой, безучастный ко всему металлический рокот разносился над тайгой.

Славка долго смотрел вслед. Даже когда не стало слышно мотора, все еще видно было крохотную точку. Она призрачно маячила на фоне дальних гор. Трудно представить, что это не точка, а вертолет, и в нем Леля. И Леля смотрит в круглое окошко на тайгу и думает о Славке.

Тяжело поднялся и пошел назад. Сейчас только почувствовал, как устал. А идти далеко: надо вернуться в лагерь, потом дальше на участок. Если Славка спасует, испугается трудностей, Банзаю хоть маленькая, но будет радость. Не нужно этого.

Невдалеке, по-осеннему тихая, урчала на перекате речка. В тени обрывистого берега в воду свисали голые сучья поваленной лиственницы, на них с утра сохранились прозрачные сосульки. Небо повсюду ясное: ночь будет холодной.

И завтра с утра опять будут забереги.

В КАНУН ПОЛЕВОГО СЕЗОНА

Плоский ключ от дверного замка всегда при мне, даже когда езжу в командировку, он свободно умещается в брючном кармане-пистончике. Не люблю входить в пустую квартиру: она кажется покинутой. Именно эта квартира — двухкомнатная, в типовом доме. Старая, на Партизанской улице, до того была обжита нами, что никак не могла выглядеть заброшенной.

Не раздеваясь прошел по коридору, заглянул в обе комнаты — ни души. Никто не прятался за дверью, чтобы напугать и обрадовать меня неожиданным появлением. Моей сестре Ленке стукнуло двадцать шесть, она уже три года как инженер-геолог, но ожидать от нее можно любой выходки.

На этот раз ее в самом деле не было дома, и мне ничто не угрожало. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы она вдруг откуда-нибудь прыгнула мне на шею, хоть с потолка. Слишком уж тоскливо в пустой квартире. Отца я не рассчитывал застать: у них в конторе «горели» Ессентуки — путевка досталась отцу. Ессентуки — именно то, что ему нужно.

На глаза попалось чужое демисезонное пальто. Я откинул одну полу на левую сторону, из внутреннего кармана свешивался шарф в крупную зеленую клетку. Шарф тоже — чужой, у нас с отцом таких не было. Я даже засомневался: не вломился ли я в чью-нибудь квартиру. Очень просто: ошибся этажом или не в тот подъезд угадал. Но нет, в коридоре стоял наш старенький гардероб, еще с прежней квартиры, другого такого не найти. Гардероб целиком Ленкин, мне разрешалось держать в нижнем ящике ботинки с коньками да лыжные мази.

Вторично заглянул в Ленкину комнату и поразился: удивительно, как я мог не заметить этого в первый раз — на ночном столике возле дивана-кровати лежала электробритва «Харьков». Похоже, ею недавно брились и второпях не сложили в конверт. Отец не признавал электробритв. К тому же, никогда не стал бы бриться в Ленкиной комнате. Я машинально сдернул колпачок вместе с ножами, посыпались остатки волос: бритва не была продута. Я поставил колпачок на место и пошел мыть руки в кухню. На прежней квартире у нас не было ванной, и я до сих пор по привычке умываюсь на кухне.

Здесь тоже ералаш: на столе груда немытой посуды, на сковороде остатки пригоревшей яичницы с колбасой. На Ленку это не походило: после нее никогда не оставалось грязной посуды. В буфете между стеклянными створками сунута телеграмма:

«Гена, не забудь теплое белье в постельном шкафчике. Жду. Целую. Лена».

Выходит, Гена и есть владелец пальто и шарфа. Он питается яичницей с колбасой, бреется в Ленкиной комнате и не любит мыть посуду. Ленка ждет его и даже целует. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, кто такой этот Гена. Родственник появился в нашей квартире! Ленка напоминает ему про теплое белье. Раньше она меня стращала:

— Хочешь радикулит к тридцати годам — получишь!

Если верить моей сестре, теплое белье в тайге — панацея от всех недугов: от простуды, от воспаления почек, от радикулита.

Внезапно включился холодильник, заурчал от сытого неистовства. Терпеть не могу этот машинный звук, то ли дело скрип половиц. Вообще, новая наша квартира лишена привычных домашних звуков. Но тошнее всего бывает слышать утробное рычание водопроводных труб, будто им кто глотку перехлестнул.

Я открыл дверцу холодильника. Кроме полутора-двух десятков яиц, решительно ничего. В морозильнике — письмо в незаклеенном конверте, мне от Ленки. Знает, куда положить, чтобы не затерялось.