Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Охотитесь?

Младший показала двух убитых селезней.

— Так, маленько балуемся. Наших ищем. Топографы не проходили здесь?

— Не видел.

Старший начал отталкивать лодку шестом. Ее медленно поворачивало течением. Младший взял одну утку, бросил на берег.

— Бери, кушай! — крикнул он и широко улыбнулся. Утка тяжело плюхнулась на гальку. Славка подобрал ее и помахал вслед парням. Они больше не оглядывались. Младший греб, старший толкался шестом.

…Банзая застал у палатки. Тот оттягивал кайлы. Он удивленно посмотрел на Славкин трофей, но ничего не спросил. Славка отеребил и выпотрошил селезня, поставил варить. Сбегал на шурф, принес свою кайлу.

— Освободится кувалда, дашь мне? — спросил Банзая.

— Я, мил человек, нес ее на своем горбу. Думаешь, для тебя?

Славка мог напомнить, что он нес палатку, а она общая, но не стал. Доказывать и просить не хотелось. Решил: «Обойдусь».

Банзай стучал кувалдой. Соблазнительный запах Славкиного варева смущал его. Он искоса поглядывал на костер, где уже начинало закипать. Когда утка сварилась, Славка насыпал лапши. Где-то он слыхал, что утку нужно варить с лапшой. Тушку разорвал на две части. Шеину бросил Лайке. Налил в миску лапши и положил туда половину утки. Остальное оставил в кастрюле.

— Хочешь — так бери, — предложил Банзаю. Тот не стал церемониться.

…Мелкий въедливый дождь моросил неустанно всю ночь. Славке не хотелось выползать из мешка, но он заставил себя. Сбегал на речку, выкупался. Слякотная погода действовала гнетуще. Славка не мог припомнить, чтобы в городе настроение у него так же зависело от погоды.

У Банзая откуда-то появилась колода карт.

— Кинем по маленькой? В банке гривенник, — предложил он.

Славка согласился. Все равно весь день сидеть вместе с Банзаем в одной палатке. Лучше уж играть в карты.

Славке не везло. Вначале проигрывал пустяки. Потом ставки повысил. Долгу набралось около десятки. Вспомнил Клютова: «В очко везет одним жуликам. Самая подлая игра — на обман». Должно быть, Банзай и в самом деле нечист на руку. Углядеть за пальцами Похремчука невозможно — проворны, как мыши. Славка ни разу не сорвал банк и мечтал отыграться на своей сдаче. Тут-то он и приметил, когда Похремчук сжульничал. В колоде несколько карт было заметных. Трефовый валет чуть измят и на уголке фиолетовое пятно. Похремчук держал две карты, попросил еще. Славка вытянул снизу и по рубашке узнал трефового валета. Он только его и запомнил.

— Очко, — объявил Банзай и открыл карты. Валета среди них не было. Лежали король, шестерка, туз.

Славка дернул Банзая за рукав, оттуда выкатился трефовый валет. Листок с записью долга Славка измял и швырнул в огонь.

— Не признаю — жульничаешь.

— Это кто жульничает? Ты поймал? Сам сунул карту, а я виноват.

— Катись ты.

Славка вышел из палатки. Дождь затихал понемногу. Банзай выбрался следом. Он настроен воинственно.

— Это как то есть не признаешь долг? Знаешь, что за такое по-доброму бывает?

— В ухо нужно было тебе врезать по-доброму, — сказал Славка.

Банзай заскрипел зубами и потянулся к голенищу. Там у него нож. Славка взял в руку кайлу. У Банзая задергалась верхняя губа, обнажая надломленный желтый зуб. Славка уже понял: Банзай взялся за нож только для острастки. С минуту молча стояли друг перед другом. Банзай сунул нож обратно и, уже сбросив с лица свирепость, сказал:

— Ну и каленый ты, парень. Да я ж пошутил. Платить не хочешь, говоришь: обман. Карты — такая игра: без обмана нельзя. Не можешь — не садись. А должок-то хоть за пауку заплати. Да за Лельку по-хорошему с тебя кое-что причитается.

Славка сжал кулаки.

— Ну-ну, шутю я. — Банзай отпрянул. — Шутю, — повторил он. — Не пойму, чего она в тебе нашла. Одни кулаки крепкие. Да драчливый. А ведь она тебе все одно не нужна: побаловался — и бросил. Вижу ведь я. А мне, парень, поздно разбрасываться. Вот они, волосья-то, седые, даром что сорока нет. — Банзай показал на свои виски.

За все время они впервые заговорили о Лельке. Славку больше всего поразило, что Банзай, в общем-то, верно рассудил: «Побаловался — и бросил».

Похремчук продолжал:

— Мне она, Лелька, сущий клад: работящая баба и здоровая. Такую поискать. Думал строгостью держать ее — просчитался. Избаловали их нынче. Ну, да все одно — моя она. Вернется. Я мужик хозяйственный. Со мной ей жизнь. Руки-то, они чего только не умеют. Да и умом, где мое лежит, — не упущу.

Черная ночь и тишина. Никогда Славка не думал, что может быть так темно и тихо. А ведь он уже привык к тишине. Два дня назад Банзай ушел. Сказал: пусть Славка добивает шурфы здесь, а он начнет копать с другого краю, выше по речке. Там он нашел старый шалаш и будет жить один.

— Попробуй-ка и ты один, — сказал он Славке, — я погляжу, как ты выдюжишь. Через два дня к мамке запросишься.

Похремчук взвалил на себя рюкзак и зашагал. Сутулая спина его выражала уверенность в себе и презрение к чужаку — Славке.

«Черт с тобой, — решил Славка, — выдюжу».

Лайка увязалась за Банзаем, Славка не догадался привязать ее. Ей-то все равно с кем быть. Но сейчас она с Банзаем, а Славка — один.

Костер горит в полутора метрах от палатки. Вход распахнут, внутрь попадает тепло и свет — первобытный уют. Славка развернул спальник поперек палатки у самого входа. Так теплее и видно звезды.

Днем лучше: Славка копает. Желтые кучи отвалов вырастают вдоль его линии. Их видно издалека. Копать нужно в одном ритме: так меньше устаешь. Короткие перерывы, когда Славка переходит к новому шурфу, — отдых. Можно распрямить плечи, потянуться. Этих минут Славка ждет нетерпеливо. Еще он ждет обеденного перерыва, который установил сам после двух шурфов. Тогда он идет на речку, купается, пьет воду… Потом опять шурфы. Копает дотемна. Лишь бы не возвращаться засветло в пустую палатку. Среди редкого леса она похожа на мраморную плиту, памятник. Даже в темноте ее видно. Если бы ее не было, то и тишина не казалась бы страшной: палатка напоминает о людях, о том, что их