Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Первой примчалась Лайка. Кинулась в палатку. Влажная морда собаки искала Славкино лицо, руки. В безумной ее радости угадывалась щемящая тоска по вниманию и ласке. Славка погладил ее, пощекотал за ушами, и собака притихла, улеглась. Спокойствие ее оказалось обманчивым. Уж через минуту она вскочила и с лаем бросилась в темноту. Вернулся Банзай.

Славка крикнул из палатки:

— В кастрюле чай остался.

Банзай не ответил. Он долго сидел у огня, курил и кашлял. Рубленый контур его подбородка и приплюснутого носа чернел на фоне костра. Потом Банзай пришел в палатку, вытурил Лайку и застегнул вход на все пуговицы.

И опять тишина, ночь… Славке не верится, что со времени, как они ушли из отряда, не прошло и двух суток. Кажется: он и Банзай живут здесь давно. Сквозь дыры в палатке нельзя узнать знакомые созвездия — попадаются звезды-одиночки. Они затерялись в кромешной тьме. Славка отыскал одну самую яркую и долго глядел на нее.

Стоит зажмурить глаза, как он снова видит таган и Лельку. В опущенных руках ее затаилось ожидание. Если Славка улыбнется, кивнет ей — Лелькины руки без стеснения при всех обовьют его шею. Но Славка отвернулся — и руки остались висеть, беспомощные, жалкие… Утром вставали одновременно. Но, пока Славка делал зарядку, ходил купаться, Похремчук начинал копать. Свой завтрак он готовил на костре у шурфа и обед тоже. У него ни минуты не пропадало зря.

Славка молчаливо состязался с Банзаем. Он усвоил простую истину: главное в работе — размеренность и непрерывность, копать нужно без рывков и без долгих, расслабляющих перекуров. Он так уже втянулся, что почти не уставал. Когда копаешь, одиночество не так угнетает. Он приучился не пить с утра часов до двух. К этому времени он как раз заканчивал второй шурф. Спускался к реке. Но и здесь не сразу пил, а вначале купался. На обед уходило часа полтора. Банзай за это время опережал его. В конце дня снова выравнивались — у обоих было по четыре шурфа. Только Славка на этом ставил точку, а Банзай копал еще в полной темноте при свете костра.

…Наконец пришли прораб и Коля Бугров. Привели в поводу четырех завьюченных оленей. Когда расседлывали оленей и стаскивали сумы в палатку, Клютов сунул в руку Славке измятый треугольный конверт. Прораб явно тяготился интимным поручением. Сердито прошептал:

— Просила передать: отправила тебе что-то. Найдешь в суме.

Славка покраснел и спрятал письмо в карман.

Прораб пошел на участок зарисовывать шурфы. Коля и Славка нагребали из каждой кучи отвала пробу в мешок, вьючили на оленя и увозили к реке на промывку. Скомканный вдвое бумажный треугольник лежал в кармане. Славка чувствовал его при каждом шаге.

Когда свозили все пробы, ушел в лес, достал письмо.

«Любимый мой, Славик! Как ты живешь там? Я так скучаю, что впору — реви. Да много ли проку от слез? Собрала тут твои вещи (они нужны тебе будут) и отправила. Да варенья банку наварила. Белье, какое накопилось у тебя, пошли. Я выстираю, а другим разом (пойдет к вам Клютов) отправлю.

Вспоминаешь ли ты меня? А я каждую секундочку вижу. Зажмурю глаза — и вижу. В вашу палатку боюсь заглядывать. Там, где ты спал, — пусто, и от этого делается страшно. Тошно мне без тебя. Если бы только знала я, что и ты также помнишь меня, прибежала бы к тебе. Но кажется мне: я тебе лишняя. Холодно становится от такой мысли. Напиши, что ошиблась я — и прибегу. Только напиши!»

Славке было мучительно стыдно читать. Неистовое Лелькино признание пугало его.

В суме нашел свои вещи, завернутые в плащ. Трусы, майки, рубаха и теплое белье — все было наново перестирано Лелькой и аккуратно сложено, чтобы не помялось. Отдельно упакована стеклянная банка с малиновым вареньем. На ней наклеена бумажка и Лелькиной рукой написано:

«Славик, это очень полезное варенье, помогает от простуды, а ты все в речку ныряешь. Береги себя!»

Утром прораб и Коля ушли. Прощаясь, Клютов спросил у Славки:

— Ничего не будет?

— Нет.

Прораб сердито сплюнул.

— Дернула меня нелегкая связаться с вами.

Отойдя немного, остановился, напомнил:

— Дней через восемь придем. Вы тут нажимайте в том же темпе. Надо этот участок до снега кончать.

…Славка не мог копать. Он представлял одно: Леля кидается навстречу прорабу… А письма нет…

Бросил кайлу, лопату, спустился к воде. Лайка увязалась следом.

Славка хотел только напиться, но вдруг передумал, решил устроить себе выходной. «К тому же сегодня воскресенье», — вспомнил он.

Но и безделье угнетало его. Одному и отдых был ни к чему. Славка надумал спуститься вниз до устья речки. Это должно быть недалеко: когда шли сюда, с горы видели долину большой реки.

Оказалось даже ближе, чем он полагал. Река открылась внезапно. Спустился на отмель. Несколько валунов торчали из воды у берега.

Славка сел на валун. Камни были нагреты солнцем. На другом берегу желтые кустарники спускались к самой воде. До них метров триста воды, раздробленной на ослепительные блики — тарелки. И все вместе они ударяют в глаза невыносимым потоком света. И синее небо тоже течет по реке. И так оно течет сотни километров в желтом коридоре из тальника и берез. И ни единой души. Можно одуреть.

Славка уже хотел бежать назад в свой шурф, когда из-за поворота реки вылетела стая уток. Они летели низко, Славка слышал хлопанье крыльев. Утки сделали круг и опустились на воду далеко ниже по течению. Река запестрила черными точками. Из-за поворота, откуда прилетели утки, вынырнула лодка. Освещенная солнцем, она легко и быстро скользила по воде. В лодке двое. Один на веслах, второй на корме с тозовкой. Увидели Славку — и лодку направили к берегу.

Подплыли ближе: можно было разглядеть широкоскулые лица парней-якутов. Один — тот, что стоял на корме, — Славкиных лет, второй — пацан лет четырнадцати. Лодка с ходу ткнулась в галечник.

— Здорово! Какой экспедиции?

Славка ответил. Ему стало вдруг беспричинно радостно. Должно быть, потому, что река оказалась не такой пустынной, как