Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

в туфлях на тонком каблуке в самом деле нелегко поспевать за мной. Навстречу нам по асфальту ветер гнал белые лепестки. Запах черемухи воскресил давно пережитые волнения — пору студенческих экзаменов, время первой влюбленности. Человеческая память устроена довольно-таки банально; ничтожный повод — и ты во власти прошлого. Наверное, у будущих киберов, или как там их станут, называть, этого конструктивного недостатка не будет.

Лена, поеживаясь от ветра, со странной улыбкой смотрела на меня.

— Все же я тулуп, — выругал я себя. — Ты совсем продрогла. Почему не оделась теплее?

— У меня нет легкого пальто, только зимнее, — призналась она. — А что значит тулуп?

— Тулуп — недотепа, недоумок, проще — болван. Это — я.

— За что ты так?

— Заслужил. Пойдем куда-нибудь, Лена, — сказал я, возможно даже более нежно, чем хотел. — Надень мой плащ.

Она противилась, но я насильно напялил на нее свою хламиду-пыльник. Она потерялась в нем, будто в мешке.

— Теперь куда мы несемся? — поинтересовалась она. — Мне еще никогда не случалось гулять на таких скоростях.

Я сбавил шаг.

— Мы идем туда, где тепло, — сказал я. — И будет уют, когда мы придем: потому что без людей там похоже на казарму.

Мы вошли в подъезд. С ходу одолевая очередной лестничный марш, я нащупал в кармане ключ.

— Куда ты бежишь снова? — очень трезвым голосом спросила Лена.

Она стояла на нижней площадке.

— Но ведь моя квартира на четвертом этаже.

— Спасибо, я не знала этого. Но почему ты решил, что я пойду за тобой? Вот твой плащ, — она сняла пыльник и перекинула его через перила.

Я сбежал вниз и взял ее за руку.

— На улице холодно. Куда мы еще пойдем? А у нас никого дома: отец на курорт уехал, сестра — в поле. Могли бы пойти в ресторан, но, по совести, у меня только на дорогу.

— Пойдем в кино.

— Не очень хочется, да и билетов не достать — поздно.

— Ну, хорошо, зайдем погреться, — сдалась она.

В комнате она сразу прислонилась к батарее.

— Она же холодная. Отопительный сезон кончился, — сказал я.

— Нет, горячая, очень даже: руки жжет.

Это было какое-то чудо, в эту пору обычно не топят.

— Я мерзлячка, — призналась она, с робостью оглядывая комнату и прислушиваясь, будто опасалась, нет ли кого еще в квартире. — Мне даже не верят, что родилась в Сибири. Но я только весной мерзну, а зиму не боюсь. На лыжах люблю.

Совсем, как Ленка.

— Здесь никого нет, ты не бойся, осваивайся пока, — сказал я, запихивая в карман авоську.

— А ты куда?

— Я мигом: одна нога — здесь, другая — там. Куплю кофе и чего-нибудь к нему.

— Не нужно ничего, — всполошилась она, но я уже был у двери.

Я торопился, как оголтелый, — такой уж день выдался. У нее была теперь возможность уйти, если захочет, но я почему-то был уверен, что она останется, хотя и побаивался. Купил пачку кофе и бутылку молдавского вина. Закусить найдется: в холодильнике осталось от вчерашнего. Взял только печенья — сладкого в доме ничего не было.

На лестницу я влетел, едва не задохнувшись. Дверь заперта. Будет потеха, если она ушла, захлопнув ее, — ключ остался на столе. Нажал кнопку и услышал, как он задребезжал. Донеслись тихие шаги, и у меня отлегло на душе. Она долго не могла отпереть, пришлось через дверь растолковать ей, как это сделать.

Она стояла в коридорчике передо мной с веником в руке.

— Я решила прибрать. Ты давно не подметал.

— Ты просто прелесть, Лена, — я неловко обнял ее (мешала сетка с покупками) и поцеловал в щеку (она стояла ко мне боком).

В самом деле она успела навести порядок. Только в Ленкину комнату не заходила. Туда, после Гениного отъезда, и я не заглядывал. На полу валялись клочки бумаги, обрывки шпагата и прочий мусор. Моего конверта с мопсом не было. Лежала записка:

«Витя, салют! Жму! Уезжаю! Извини, вчера кучу глупостей нагородил. Осенью познакомимся лучше! Твой Гена!»

После этой записки, сплошь исчирканной кривулинами восклицательных знаков, он стал как-то ближе мне, и я еще больше пожалел, что не проводил его.

— Сестра? — спросила Лена, показывая на фотографию в настольной рамке, — должно быть, Генино приобретение: у Лены таких рамок не водилось.

— Сестра.

— Вы очень похожи. Я подмету здесь.

— Не нужно — плохая примета. Сегодня Гена уехал, Ленин муж. — Я с натугой выговорил это слово: «муж» — не вязалось оно с Ленкиным именем до странности. Возможно, это только мне так кажется.

Она выпила две рюмки и наотрез отказалась от третьей.

— А то я опьянею — боюсь.

Я не настаивал и отставил бутылку: сам я никогда не выпиваю в одиночку. А если уж говорить правду, вообще не люблю ни вино, ни водку — выпиваю только в компании да вот так, как теперь: потому что иначе не могу сблизиться с незнакомыми, ни с мужчинами, ни с женщинами. От вина я делаюсь остроумнее, а может быть, мне так кажется — просто становлюсь развязнее. Вино — это допинг для трусов, так вернее.

— Лена тоже не любит вина, — сказал я.

— Это сестра?

— Угу.

— Вы с ней очень дружно живете? Ты тоскуешь без нее?

— Так оно и есть, — признался я. — Не представляю, как завтра полечу. Обычно я улетал раньше: она всегда провожала меня. А в этом году я запозднился: был на курсах в Москве.

— Во сколько самолет?

— В тринадцать пятьдесят местного.

Вскоре она встала.

— Мне пора.

— Еще нет одиннадцати. На улице светло.

— Не очень-то и светло. Меня потеряет мама.

— Ну за лишних полчаса-час не потеряет, — уговаривал я. — Я не выпущу тебя, — спиной заслонил я дверь.

— Не надо, Витя, — сказала она тихо, и глаза наши встретились. — Не сейчас.

Она жила недалеко от рынка в двухэтажном деревянном доме. Таких домов