Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

он тоже воевал, и вдруг остро понял, что во всем зале только он до конца бы меня и понял в разговоре. Он, может, стрелял в меня, а ближе – никого нет. И он тоже это почувствовал, судя по взгляду…» Я тогда по молодости подумал: любит Александр Петрович вот этак нагнетать и фантазировать… Прошли годы перестройки и катастройки, и я вдруг вспомнил эту тираду, когда встретился впервые с финским писателем Карлом Геустом. Его отец воевал против моего старшего брата, мы славим подвиги лётчиков-врагов, но мы поняли друг друга с первых минут общения у музея Маннергейма в Хельсинки…

Вот что написал после поездки в официальном, но эмоциональном письме главе Громовской администрации Кутузову (у него и отец главой был):

«Уважаемый Алексей Петрович!

Вернулся из впечатляющей поездки от Бобровки до Финляндии. Возвращался через Выборг. Директор Военного музея Баир Иринчеев установил 10 подобных памятных указателей. Это всё в ведении местной власти. Он готов изготовить, просит прислать решение и текст стенда. Размер – с пожарный щит. Ещё надо сделать металлическую подставку.

Меня впечатлила и встреча с Г.С. Корчагиным. У него в паспорте стоит прописка: кордон Бобровка. Он был удивлён, что название не в честь лесных бобров. Жена лётчика, которая нас с журналисткой Людмилой Однобоковой привезла, тоже была поражена: столько лет мимо проезжали и не знали такого – в честь Героя Советского Союза! Это ли не главный аргумент? Геннадий Степанович показал на деревянный пустой трафарет у дороги: «Вот – пустует, ждёт… Сколько раз просил: обозначьте название! У меня ж скотина дорогу переходит. Ну, случится чего, скажут: а где всё произошло – в лесу?»

В Смольном тоже подтвердили, что всё зависит от местной администрации, а если нужно письмо в поддержку и согласие департамента культуры поставить памятный знак на учёт – сделают. Комитет по молодёжной политике посоветовал войти в программу патриотического воспитания с разными предложениями, в том числе – обозначить Бобровку. Убедился: ох, как это необходимо!»

Даже если и установим такой необходимый знак, всё равно остаётся горький осадок: ведь мы отвоевали у финнов бывшие новгородские земли, населённые русскими, ижорой, ингермаландцами, карелами (это другой древний народ, отличный от финнов), Пётр не пошёл дальше взятого Выборга – «Это не наше!». И советская граница продвинулась немного за Выборг. Но, похоже, ни уроков истории, ни самых понятных для подрастающего поколения героических примеров и символов использовать чиновничье-олигархическая Россия не может. Или – не хочет.

Кстати, на старом кладбище в Саккола (Громово) были захоронены 20 жителей волости Саккола, погибших во время гражданской войны 1918 года. В 1921 году по проекту художнике Илмари Вирккала был поставлен памятник из гранита в виде большого куба с надписями, над которым возвышались львы, державшие в лапах щит в виде герба Карелии. Поэтический текст на памятнике гласил: «Здесь спят мужи, / Богатыри наши. Они, / Преданные всей душой, / Отдали жизнь / За прекрасную Суоми, / За отчий дом». Братская могила воинов Зимней и Летней войн (1939–1940 и 1941–1944 годов) располагалась здесь же – рядом с кирхой. В советское время могильные памятники были утрачены, но вновь восстановлены в последнее десятилетие. Только сохранившиеся каменные львы украшают уже верхушку нового памятника на могиле 1918 года. А что с увековечением Героя Боброва? Администрация соображений и планов, как видим – не имеет!

Крест изгнания

Об этом старались мало вспоминать и писать, чтобы не бередить старые раны и не портить дружеские отношения с Финляндией. Но молчать – не значит забыть. Что ни говори, как ни объясняй, а Карельский перешеек – до сих пор боль огромного числа финнов.

Карельским перешейком называют территорию, похожую в пространстве на треугольник, расположенный между Финским заливом и Ладожским озером и сужающийся к Неве. О существовании перешейка знают не только все петербуржцы, но и сотни тысяч жителей разных республик бывшего СССР, побывавшие в этих живописных местах, отдыхавшие когда-то в здешних санаториях и домах отдыха. Однако попробуйте найти это название на отечественных географических картах – и вы потерпите неудачу. Причины такой странности лежат вне пределов географии: здесь мы вступаем в сферу политики. Ведь название территории, напоминающее о народе, которого не осталось, может вызвать ненужные вопросы. А на Карельском перешейке дело обстоит именно так: если здесь и сыщется сейчас десяток-другой карел, то они окажутся приезжими, как и все остальные.

В первом тысячелетии нашей эры Карельский перешеек был «плавильным котлом», где формировались этносы. Некоторые исследователи рассматривают перешеек как один из центров формирования северной ветви русских, в которой значителен вклад прибалтийско-финских племен. Почти все второе тысячелетие нашей эры перешеек был в центре геополитических интересов соседствующих государств: Новгорода и Швеции, Московской Руси и Швеции, Российской империи и Швеции, СССР и Финляндии. Переломным моментом в судьбе перешейка стало основание Петербурга в 1703 году: отдаленная шведская провинция превратилась вдруг в подстоличный регион огромной империи. Основной функцией территории стало обслуживание нужд столицы, обеспечение ее лесом, минеральными стройматериалами, продовольствием. В 1811 году большая часть перешейка (кроме южных районов, прилегающих к Петербургу) была включена в состав Выборгской губернии автономного Великого княжества Финляндского. Эта самая Выборгская губерния, ближайшая к столице, стала для России чем-то вроде «домашней заграницы», где относительно свободно чувствовали себя те, кто по тем или иным причинам вступал в конфликт с царским правительством, искал перемены судьбы. Пуск железной дороги Петербург – Выборг – Риихимяки (1870) и массовое строительство дач вдоль нее привели к «открытию» перешейка (и Финляндии в целом) в высших и средних слоях петербургского общества. На формирование дачно-курортных образов, имевших явный романтический оттенок, сильно повлияли природные особенности ландшафтов: хвойные леса, озера, бурные порожистые реки, протяженное морское побережье. В неразрывной связи с ландшафтами воспринималась неспешность, своего рода утонченная простота склада жизни жителей перешейка, обращенных душой и бытом к природе. К концу XIX века жизненный уровень финского крестьянства заметно вырос благодаря развитию высокотоварного животноводства, ориентированного в значительной степени на петербургский рынок. Русскоязычные путеводители по Финляндии конца XIX – начала XX века отмечают чистоту, аккуратность и зажиточность финских деревень: их обитателей уже никому не пришло бы в голову назвать «убогими чухонцами», как в пушкинские времена.

В конце XIX века в среде российской (и особенно петербургской) творческой интеллигенции возникла тяга к «финляндским мотивам», в особенности усилившаяся с зарождением течения национального ренессанса в искусстве Финляндии. Широко известны «финляндские» стихи А. Блока, В. Брюсова, И. Анненского, В. Соловьева, картины В. Серова, К.